Здесь многое изменилось. Исчезли цветы и осенние листья, которыми юная Бренда любила украшать светелку. Их нежный запах сменили душные ароматы индийских благовоний, хотя и свинарник тоже не давал о себе забывать. Изгнав узенькую девичью кровать, место захватил полутораспальный резной монстр на львиных лапах под парчовым пологом. Угол комнаты украсил небольшой камин.
Рыцарь удивился, как это кузине удалось убедить упрямого тана изменить неизменному дубовому консерватизму, ведь старик отказывался устроить современное отопление даже в своей спальне, дескать, раз предки обходились без новомодных штучек, значит, и мы проживем, хотя покойная мать Эдварда, вечно зябнувшая ночами, не раз просила мужа о камине.
Стены были драпированы редкими восточными тканями, стоившими здесь, в Англии, бешеных денег. Сакс вдруг понял, что побудило отца к расходам. Старик любовно украшал опочивальню будущей сакской королевы, и хотя царственный жених сдуру погиб, не отнимать же было назад у его соломенной вдовы все эти щедрые дары.
Эдвард неожиданно заметил: кузина, делая вид, что занята вечерним туалетом, внимательно наблюдает за ним в зеркало. Он постарался сесть понепринужденнее, а затем широко улыбнулся тусклому отражению в полированном серебре и подмигнул ей. Она вздрогнула, отвела взгляд и и опять занялась бровями.
Рыцарю стало скучно, и он медленно произнес:
— Если тебе нечего сказать, то я, пожалуй, пойду, сестрица! — он сделал вид, что встает с кресла.
Бренда отбросила заячий хвостик, которым пудрила крахмалом нос, и живо обернулась к гостю:
— Ах, нет, Эд, не уходи, я просто не решаюсь начать. Утром вышло так неловко, так неловко! Мне, конечно же, нужно было сначала поговорить с тобой…
Эдвард бесстрастно перебил ее:
— Смею заверить, что с неизменным результатом.
— Милый мой, не сочти, что я навязываюсь, но почему ты так настроен против нашего брака?
Сакс несколько секунд молчал, подыскивая слова, не торопясь, начал:
— Основная причина — просто тебя не люблю, а точнее, люблю, как сестру, но не более того.
Бренда подалась к нему со своего резного табурета:
— Но я же помню время, когда ты пылал ко мне отнюдь не сестринской страстью! Что изменилось в нас с тех пор?
Рыцарь с горечью усмехнулся:
— В нас! Хорошо сказано! Будто мы одно целое… И что же нас, по-твоему, объединяет? Ты-то, похоже, совсем не изменилась, осталась такой же, как была, выросла, и все! А я? Я теперь далеко не тот мальчик, сердцем которого ты играла два года назад. Да, я любил тебя когда-то, но что ты сделала, чтобы быть моей?
Девушка смущенно опустила глаза:
— Но ты же знаешь, что отец никогда бы не позволил нам… Эта идея с возрождением старой династии слишком дорога была его сердцу, и пока Ательстан был жив…
— А тебе, значит, она не была дорога? Почему же ты отказалась уехать со мной и обвенчаться? Как-нибудь прожили бы… Ты предпочла уверять меня, дурака, что наше счастье невозможно, что путь один, расстаться… Ты и не пробовала уговорить старика, смягчить его. Хотела получить все: и этот сказочный выдуманный трон, и мою любовь для забавы.
— Конечно, ваше сакское королевство не более, чем мираж, оно не смогло бы возродиться, даже вывернись вы все наизнанку, — Эдвард с досадой махнул рукой… — Сидя здесь в глуши, вы не знаете жизни мира, не представляете всей силы норманнов. Хотя я их люблю не больше вашего, но понимаю, что стране нужно единство, а не потрясения. Да, завоеватели, придя к власти, запятнали себя множеством преступлений, обращались с нашим народом, как со скотом, заслужили всеобщую ненависть. Тогда и надо было с ними воевать! Но вы не смогли сплотиться, решить, кто из вас главнее, каждый дрался за себя и погибал в одиночку! Время было упущено… А теперь, через почти полтора века, когда Англия, наконец, становится общей родиной новых поколений, понемногу стали смягчаться нравы, покойный король Гарри добился мира, укротил своевольных баронов, и чуть набрал силы закон, вы опять готовы ввергнуть страну в смуту, залить ее кровью, разорить! И чего ради все это? Чтобы на место норманнского тирана сел свой, родной? Ну, и кому от этого станет легче? Хорошо еще, что бодливой корове Бог рог не дает, и ваш претендент вовремя покинул этот свет.
Эдвард жестом руки остановил порывавшуюся что-то возразить Бренду:
— Дай мне договорить! А моя любовь? Она льстила тебе… Конечно, приятно, когда подружки на посиделках шепчутся за спиной, что из-за тебя один свел счеты с жизнью, другой ушел в монастырь, третий погиб на турнире за прекрасную даму, еще кто-то сгинул в Палестине…