С головой, тяжелой после привычного сна с умирающим, сегодня такого глубокого, что он ничего не услышал в эту богатую загадочными событиями ночь, Эдвард не сразу понял все из того, что лепетали, захлебываясь слезами, перебивая друг друга, стряпухи, кухонные тетки и судомойки, но когда до него дошло, о чем речь, отодвинул их в сторону и взлетел через ступеньку на второй этаж.
Отец, действительно, без признаков жизни скорчился на полу рядом с кроватью, и когда Эдвард коснулся лба под седой челкой, то понял, что такой ледяной кожи у живых людей не бывает.
Держась за виски, приплелся старый Энвольд, его нашел в зале под столом и с трудом растолкал поваренок. Сквайр заявил, что ночью не слышал ничего подозрительного, а спит он крепко, когда выпьет, всегда, вот только череп сегодня прямо раскалывается.
Выходило, что Эдвард теперь старший в роду и владелец замка. Он постарался взять себя в руки, хотя было сильно не по себе, отправил Энвольда будить стражу, закрывать ворота и поднимать мост, а сам, дождавшись, пока за ветераном захлопнулась дверь, попытался разобраться, что и как произошло.
Подняв мертвое тело, рыцарь положил его на постель, открыв ставню, чтобы впустить утренний свет, и тщательно осмотрел. Ран и иных повреждений не нашел, но в углах синих губ Альреда засохла пена, а на простынях и на полу возле кровати сакс обнаружил следы рвоты с кровью. Постельное белье оказалось сбитым и скомканным, будто перед смертью отца мучили сильные судороги. Эдвард оперся на спинку кровати и надолго задумался.
Несколько минут спустя он поднялся в комнату Бренды и внимательно исследовал и ее. Нет, здесь ничто не свидетельствовало о паническом бегстве или похищении. Не было следов борьбы или насилия, ничто не разбито, не сломано. Правда, вещи валялись в беспорядке, многое пропало, например, не осталось ни одной драгоценности, дорогой одежды, брошены были только поношенные или дешевые платья, но это скорее объяснялось поспешными сборами, когда объем и выбор багажа ограничиваются обстоятельствами.
Здесь Эдварда и нашел Энвольд, приведший с собой старшего конюха. Тот, смущенно комкая в руках шапку, признался молодому тану, что они, на конюшне, вчера, стало быть, загуляли, и спали так, что ничего не слыхали. Опустив голову, он сказал, что, как и положено, в денниках дежурил человек, но и он, бездельник, уснул, хотя и выпил-то всего ничего, госпожа Бренда уговорила хлебнуть за ее здоровье.
Эдвард сурово спросил:
— А остальных тоже она уговаривала?
Конюх с достоинством пояснил, что нет, не уговаривала. Они и без уговоров приняли из прекрасных рук молодой хозяйки кувшин вина, но он не видит вины в этом вине, ведь когда и выпить, как не после тяжелой работы, когда хочется выпить.
Потом, сообразив, что говорит не о том, вспотев от ожидания взбучки, упавшим голосом сообщил, что с конюшни свели двух — госпожи Бренды и ее служанки — кобыл, на которых дамы обычно ездили гулять и на богомолье. Пропала также и одна вьючная лошадь. На дверце денника Эдвардова шайра видны следы подков, видно посторонний потревожил гордого жеребца, подпускавшего к себе не всякого, и конь, пытаясь лягнуть врага, расщепил доску.
Отослав без кары вздохнувшего с облегчением конюха, Эдвард спросил старого сквайра, что он обо всем этом думает.
— Похоже на то, — прошамкал рассудительно Энвольд, — что госпожа Бренда сбежала с каким-то мужчиной, опоив предварительно всех в замке, кто смог бы ей помешать, сонным зельем. С нее вполне станется подобная глупость, взбалмошность ее всем известна, а его господин и ее дядя избаловал воспитанницу вконец, все ей с рук сходило. Давно надо было выдать ее замуж, да все женихов перебирали, а разве можно здоровую женщину, не какую-нибудь молельщицу, столько лет в девках…
— Погоди! — прервал Эдвард поток слов, не очень разборчивых из-за почти полного отсутствия зубов. — Скажи лучше, ты считаешь, что она виновата и в смерти отца?
Старик задумался лишь на секунду:
— Нет, этого не может быть, дядю она любила, хоть и по-своему, и не должна была желать его смерти… Разве что нечаянно…
— А много ли он вчера выпил? — спросил Эдвард.
Энвольд пожал плечами:
— Да нет, не больше, чем всегда. На своих двоих спать удалился, хоть и шатался малость.
Рыцарь решительно сказал: