— Ну, помню… — озадаченно ответил старик. — А к чему ты о них сейчас-то?
— Да вот, пришло в голову непрошено… Размышляю, искупил ли тот зверь свои грехи…
— Любой грех простится Господом, буде раскаяние истинно!
— А кабы жена узнала, что добрый муж ее, давший ей, калеке, семейное тепло, как раз и есть виновник ее горестей? Как тогда? Позволила бы она ему и дальше искупать свой грех в служении ей? Сомневаюсь…
— Благочестивая христианка обязана простить врага…
— Или проклята будет? К своим несчастьям-то? Нет! Раскаяние еще не искупление! Мне иногда мнится, что зло искупить вообще нельзя… Ни свое, ни чужое…
— На том свете всем воздастся, сын мой! — назидательно сказал священник.
— Вот и выйдет не искупление, а всего лишь возмездие… А кому от него польза?
Старик опустил глаза долу.
Эдвард не дождался ответа на свой вопрос и молча включил машину, рука совсем остыла. Снова зажгли свечи и начали художественную ретушь покрашенной конечности румянами и пылью. Закончили заполночь. Старик благословил сакса и ушел. Эдвард прилег, осторожно отставив руку в сторону. Выключив машину, он не мог даже случайно пошевелиться и стереть краску.
Утром узник скудно позавтракал хлебом и водой. Вскоре от епископа явились два монаха: увещевать грешника. Эдвард заявил, что каяться ему не в чем, но пригласил святых братьев помолиться вместе с ним о милосердии Божьем. Стоя на коленях меж двух пыльных бенедиктинских ряс и стараясь попасть в тон то правому — гнусавому голосу, то левому — скрипучему, сакс то и дело скашивал глаза на почтенных соседей, стараясь понять: не притягивают ли взоры иноков его благочестиво сложенные на груди руки. Но похоже, ничто не отвлекало молельщиков от общения с Господом, вареная кисть интересовала их лишь постольку, что Эдвард вскоре должен был возложить ее на угли жаровни.
Возвышенно прошел час, затем пришел отец Бартоломью и, подмигнув Эдварду, присоединился к молитве. Стоя на стальных коленях, рыцарь со злорадным удовлетворением отметил, что привычные к долгим молитвенным бдениям служители культа начали ерзать по камням пола, наконец, не выдержали, встали и вновь предложили очистить душу, сознаться в убийстве, не доводя дело до жаровни, на что сакс настоятельно посоветовал настырным братьям самим попробовать сознаться в чем-нибудь пакостном, чего отродясь не делали, а когда они оскорбились, попросил войти в его положение и понять, что чувствует он, когда ему, невиновному, приписывают столь ужасное преступление.
Бенедиктинцы вникли, покивали сочувственно свежевыбритыми к торжественной церемонии тонзурами, и удалились, оставив Эдварда со стариком.
Подождав, пока за коллегами захлопнулась тяжелая дверь, отец Бартоломью с тревогой спросил:
— Ну, как краска, держится?
— Пока вроде бы ничего, не линяю! — рыцарь покрутил крашеной рукой перед глазами старика. — Во всяком случае, эти ничего не заметили, но то здесь, в сумраке. Как будет там, на улице… А погода? Не дай Бог, дождь, как начнет смывать…
— Солнце вовсю светит, настоящая весна, — сказал капеллан.
В коридоре послышались приближающиеся шаги и лязг оружия.
— За тобой, мой мальчик! — старик повернулся к Эдварду, обнял его, с жаром перекрестил. — С Богом!
Вошли два стражника, встали по сторонам двери.
Меж них заглянул шериф:
— Собирайся, сэр рыцарь, пора. Жаль, что не пожелал избавить себя от мучений. Конец-то все равно один: плаха, да топор! Сам знаешь, благородные избавлены от болтания на веревке, удар, и ты на том свете! Может, одумаешься, не будешь руку-то зря жечь?
— Ладно, хватит объяснять, чем плаха лучше виселицы! Я, так, вообще, предпочитаю смерть от старости… — мрачно пошутил Эдвард. — Чего там тянуть, веди, сэр шериф!
Отец Бартоломью протянул саксу костяное распятие, тот прижал его к груди левой рукой и шагнул за дверь, стражники с лязгом пристроились сзади. В несколько шагов миновав коридор, Эдвард следом за шерифом поднялся по лестнице во двор.
Свежий воздух после тюремного смрада показался рыцарю особенно приятным, и он вздохнул полной грудью. У стены выстроился в шеренгу десяток воинов в одинаковых черных кольчугах и кожаных шлемах. По команде они промаршировали к середине двора, четко вздвоили ряды и Эдвард оказался в середине их строя. Впереди рядом с шерифом пропел рожок, заскрипели петли под аркой, одновременно лязгнуло оружие разом шагнувших воинов, и Эдвард невольно взял ногу. Слитный гул накатился между расходящимися створками ворот. По булыжнику тюремного двора конвой втянулся под арку, и как-то незаметно для себя Эдвард оказался на площади.