Он не ожидал, что соберется так много народа. Люди стояли плотно вокруг помоста, лишь проход к епископскому дворцу ограждала цепь воинов. На помосте кипела деловая суета, там стояли знакомые монахи, палач, похожий в глухом капюшоне на стручок красного перца, сыпал с совка древесный уголь в жаровню, а подручный раздувал пламя кузнечными мехами. Даже солнечный свет не убавил яркости ослепительно-белого огня.
— Совсем кузнеца ограбили, наверняка, и уголь, и мехи, да и совок у него позаимствовали… — невесело хмыкнул Эдвард, вступая на лестницу.
Шериф уже ждал его наверху вместе с трубачом. Поставив рыцаря посередине эшафота, главный страж закона высоко поднял руку. Рядом оглушительно-гнусаво запел рожок.
Эдварду хорошо было видно, как от дворца напротив двинулась к помосту пышная процессия во главе с епископом под балдахином. Струился дымок ладана, торжественно выступал роскошно одетый клир, монахи несли витые свечи, раки с мощами.
В нескольких ярдах от помоста князь церкви остановился, ему сразу подставили кресло, не глядя, сел. Пастырский посох возвышался над его головой, весело перемигиваясь драгоценными камнями с высокой митрой. Мучнисто-белая физиономия с бульдожьими брылями по сторонам жесткого рта выражала непреклонное сознание власти.
— Вот кого бы луковой-то шелухой подкрасить! — мелькнула кощунственная мысль, и рыцарь невольно улыбнулся.
Что-то вроде растерянности на миг смазало суровые черты епископа, и, недовольный проявлением собственной слабости, он пуще нахмурился и поднял пухлую руку с аметистовым перстнем.
Шериф откашлялся, поднес к глазам поданный монахом свиток:
— Сэр Эдвард Винг! Матерью нашей, святой апостольской католической церковью отдан ты на суд Создателя. Сейчас нет над тобой власти людской. С помоста ты сойдешь либо осужденным, либо полностью оправданным. Подойди к жаровне, возложи на горящие угли правую руку и держи ее там время, достаточное для вознесения к Всевышнему "Патерностер" и "Кредо". Коль Господь в неизреченной милости своей пожелает доказать твою невиновность в убийстве тана Альреда, сэра твоего отца, да защитит он бренную плоть твою от ран, ожогов или иных повреждений. Ежели длань твоя обуглится, покроется волдырями, или, паче чаяний, ты сам уберешь ее с жаровни — да будешь ты проклят, отринут от церкви, признан мерзким отцеубийцей и казнен без жалости. Дано в год одна тысяча сто девяносто четвертый от Рождества Христова, апреля месяца, третьего дня, епископом Шеффилдским Жилем де Браозом. Аминь.
Суровый страж читал, близоруко склонясь к свитку и запинаясь на трудных словах, а Эдвард почти не слышал его, жадно вглядываясь в весенний солнечный день. И правда, сегодня не было над ним мирской власти, он устал бояться людей. Но первый раз в жизни он не ощущал и Божьей воли над собой. Ну что еще мог сделать ему Господь? Убить, как убил мать, отца, Иегуду? Все смертны на этом свете… Отправить в геенну, зная, что он всегда старался жить по Его заповедям? Да он на войне насмотрелся на мучения вряд ли уступающие адским! За полчаса, что вчера варил руку, убедился, что любую боль можно вытерпеть, если очень захочешь… Он не желал более жить с оглядкой, прятать любовь, кромсать свое счастье! Буде Господь воистину милосерд, он разглядит веру в его сердце и простит своего своевольного, но честного сына. Ну, а коли Он просто старый изувер, находящий удовольствие в стонах пытуемых на этом свете, в страданиях ада — на том? Что ж, тогда он не хочет такому подчиняться, не желает иметь с Ним ничего общего!
Шериф отступил в сторону. Рыцарь шагнул к жаровне, подручный последний раз поспешно пыхнул мехами и отскочил к краю помоста, юные чистые глаза его горели жадным любопытством. Палач взял Эдварда за правую руку, мельком оглядел ее сквозь прорези красного капюшона, поднял вверх, показывая собравшимся, и тоже отошел.
Сквозь струящийся над жаровней воздух рыцарь различил в толпе верховых Бренду и Дэна в группе местной знати. Черты лица кузины искажал ужас.
Площадь замолкла, тысячью недвижных лиц обратившись к Эдварду. Даже неугомонные мальчишки, облепившие, как грачи, еще по-весеннему прозрачные деревья у дворца, прекратили глупые комментарии. Отец Бартоломью снизу мелко крестил своего питомца. Рядом с ним в глаза юноше бросилось толстая, с открытым ртом, физиономия трактирщика из "Ножа и колбасы". Рыцарь медленно опустил правую кисть на угли, ощутил опаляющую боль и левой, прижимающей распятие к груди, рукой выключил через ткань одежды машину.