Сразу рядом послышался скрипучий тенор монаха:
— Pater noster, qui est…
Эдвард стоял на слабых, но своих, не машины, ногах, не ощущая никакой боли. Его ничуть не мучила совесть: раз он не виноват, Господь разберется, а он свою порцию мук получил еще вчера.
— …in nomine Deis…
Палач подался вперед, недоверчиво оттянул пальцем к носу глазную прорезь капюшона, не унюхав ожидаемого запаха горелого мяса. Скрипучий святой брат смолк, и его сменил речитатив гнусавого. Надо отдать им должное, иноки не тянули время, читая молитвы, жалели юношу.
Последнее…Amen! невольно выкрикнутое чтецом, заставило площадь разноголосо ахнуть. Эдвард включил машину и чуть не взвыл от невыносимого жжения. С трудом удерживаясь на грани сознания от жуткой муки, не идущей ни в какое сравнение со вчерашней — теперь-то он оценил ее — можно сказать, ласковой болью, почти ослепнув от слез, шагнул к палачу, протягивая раскаленную руку. Тот дотронулся до серой от пепла кисти и отскочил, дуя на обожженные пальцы. Боль согнула Эдварда, непреодолимая слабость заставила опуститься на колено, и он опять выключил питание машины.
Над ним склонился шериф, рядом палач поправлял сползший на глаза капюшон, пытаясь разглядеть результат пытки. Держа рукой в перчатке из толстой лосиной кожи кисть юноши, шериф рассматривал ее, а тому было все равно, лишь бы не это невыносимое страдание.
Наконец, служитель закона отпустил руку, выпрямился и, крикнул епископу:
— Милорд! Рука цела, ожогов не видно! Вот только горячая, как бифштекс со сковородки!
Площадь заколыхалась, загомонила, лица, до этого обращенные к помосту, повернулись друг к другу, все обсуждали невероятное известие о чуде.
Привычно перекрывая ропот звучным мелодичным голосом, отработанным на многолюдных мессах, епископ ответил, привстав:
— Пусть спускается! Пока дойдет сюда, остынет! Тогда разглядим получше!
Эдвард понял, что все кончено. Детального исследования его наивная хитрость наверняка не выдержит.
Шериф тронул его за плечо:
— Вставай, сэр рыцарь…
Он тяжело помотал опущенной головой, не желая снова включать машину, пока рука не остынет. Шериф в нерешительности стоял над Эдвардом, может, решил, что обвиняемый сомлел от боли и избытка переживаний. А сакс лихорадочно думал, как ему поступить, когда обман раскроется. Надругательства над процедурой Божьего суда ему ни за что не простят, и тогда — смерть, ужасная, на костре, как и положено колдуну. Попытаться отбиться?! Что ж, шансы на это, даже с голыми руками, есть, и неплохие… Но убийство соотечественников, позор, изгнание… Ну ладно, ада, обещанного за пролитие христианской крови, он теперь не страшится, но совесть-то у него осталась! Что, крошить невинных людей? Для них он чернокнижник, убийца, отравитель… Рыцарь осторожно потрогал левой рукой правую, понял, что короткая отсрочка истекает, чудесный материал Тиграна почти остыл.
Он поднял голову, намереваясь включить машину, встать и достойно встретить злую судьбу, но увидел, что шериф отвернулся и, присев на краю помоста на корточки, разговаривает с каким-то всадником. То был давний приятель, бейлиф, оставленный за старшего в Грейлстоуне, за его спиной на крупе коня устроилась какая-то женщина. Круглое лицо, румяные щеки, льняная челка над окольчуженным плечом старого воина тоже показались саксу смутно знакомыми… Да, он точно встречал… Аромат свинарника развеял последние сомнения, он вспомнил ее, работницу из отцовского замка.
Движение в толпе привлекло его внимание, он различил растерянное лицо Бренды. Но теперь ее взор был прикован не к нему, она смотрела вслед Дэну, конь которого раздвигал грудью ряды зрителей уже на краю площади. Вот всадник выскочил на лондонскую дорогу и, бешено вонзив шпоры, через мгновение скрылся за домами.
Шериф выпрямился, взор его метнулся по лицам толпы, остановился на Бренде, тщетно поискал кого-то рядом с ней. В досаде страж закона ударил себя кулаком по ладони и бегом ссыпался с лестницы, явно позабыв об Эдварде. Тот, наконец, включил машину, рука отозвалась последним слабым жжением, встал, провожая взором устремившегося к епископу шерифа.
Подбежав к прелату, тот припал к его уху; Эдвард невольно усмехнулся, настолько это напоминало исповедь, только без решетки между ними; но, к удивлению рыцаря, шериф показывал рукой на площадь, а вовсе не на него.
Епископ качнул митрой, поджал губы, мановением руки остановил излияния шерифа, подумал несколько мгновений и резко встал: