— Во все века подобные мне стоят на страже, не давая зажиться уж самым страшным монстрам, способным совсем погубить человечество… Каким? — старик усмехнулся. — Имена ничего не скажут тебе — им же не дают дорваться до власти… и в будущем тоже… Ну, хорошо — например, Штолльберг…
…когда устраивались на ночлег на постоялом дворе Ноттингема, Алан спросил:
— И все равно я не понял, как же ты сможешь проливать кровь во имя своего Господа милосердного? Тут хочешь, не хочешь, придется снова ненавидеть!
— Только тех, кто сами ненавидят, грабят, насилуют, убивают. Какие они мне ближние? Они — дикие звери с дикой верой в дикого Господа! А зверей-людоедов положено уничтожать. Ясно?!
— Ясно-то ясно! — сказал мудрый Алан. — Да вот плохо, кругом почти все такие, сам, небось, видел, как весело народ бежит смотреть на казнь, на пытки! А как грабят и убивают мирных жителей солдаты. Их тоже карать? На всех тебя не хватит!
— На главных, тех, что отдают приказы казнить, пытать и грабить, на некоторое время хватит.
— Схватят и самого казнят! — гэл безнадежно махнул рукой.
— А я с умом! Всем все объяснять не буду. Это я тебе рассказал, другу. Понимаю, что без разбору косить, только хуже сделаешь, но уж выдающихся подонков, убийц, вроде Штолльберга или Дэна, я прикончу для начала, а там — посмотрим…
— …сказал слепой у барона де Во! — пробурчал Алан, укутываясь с головой теплым клетчатым пледом, сувениром с родины.
Утром Эдвард пробудился от сна, как и положено благородному сэру, на лавке. Простонародье копошилось в соломе на полу. Внимание сакса привлек какой-то шум во дворе. Прислушавшись, он узнал голос Алана, включил машину и поспешно натянул сапоги.
Дверь распахнулась, и в зал влетел гэл, прижимая ладонь к лицу:
— Ушел! — заорал он.
— Кто ушел? Дэн?! — вскочил Эдвард.
— Да нет! Монах! Шпион! Ну, помнишь, верзила такой, еще выпил больше всех за наш счет, а потом его следы привели прямо к Робину Гуду?
— Помню! Так где он?
— Да уже, думаю, далеко. Я проснулся, пошел, сам понимаешь, куда, лопушок сорвал, свеженький, весенний! Только устроился, смотрю, в дверь вплывает его препохабие. Я рот открыл, а он сразу меня признал и вон! Я за ним, но штаны-то того, не побежишь… Пока натянул, да выскочил из нужника… Во дворе нету… Я галопом к воротам, а руки заняты: брюки держу, чтобы не упали, только за угол завернул, мне в глаз кулаком — раз! Что твой шайр копытом! Нокаут! Пока очухался и из калитки выглянул, проклятого попа и след простыл. Улица пустая в обе стороны, и спросить некого. Хозяин вышел на шум, но, говорит, ничего не знает, никакого монаха не видел. А сейчас не зима, снега нет, по следам не пойдешь.
— Ну-ка, ну-ка, как он тебя угостил? — Эдвард отвел ладонь от лица друга и свистнул. — Да, изрядно! Меч, что ли, приложи.
— Я следующий раз, как этого преподобного боксера увижу, надену твой горшковый шлем, тогда посмотрим, кто кого!
— В сортир в нем, что ли, ходить станешь? Иди седлай, надо завтракать, да и отправляться! — засмеялся Эдвард.
— Пойду сначала свой лопух употреблю…
Через полчаса они пылили по дороге. Алан все оглядывался по сторонам, опасливо всматривался в окрестные кусты, сдерживал коня перед поворотами.
Эдвард не понял этой нервной суеты и спросил гэла:
— Он, что, тебе мозги ушиб? Что ты вертишься?
— А если опять засада, как в прошлый раз?
Рыцарь захохотал:
— Пуганая ворона куста боится? Нет, дружок, засады не будет, монаху никак не поспеть, мы же удаляемся от Шервудского леса. В этот раз молодцам Робина Гуда не стребовать с нас дорожной пошлины!
Алан немедленно успокоился.
Около полудня друзья рысили по пустынной здесь лесной дороге. Вдруг послышалось лошадиное ржание, из-за поворота ярдах в двухстах впереди выехали два всадника, и, заметив Эдварда и Алана, придержали коней, всматриваясь. Передний, рыцарь, снял с луки седла глухой шлем, украшенный страусовыми перьями, и водрузил на голову, скрыв лицо, затем двинул могучего битюга вперед. Эдвард демонстративно направил копье вверх, показывая, что атаковать не намерен, и остался на месте, поджидая гостей.