Рыцарь равнодушно повертел в пальцах драгоценный цилиндрик:
— Использованная… Я еще на берегу понял… Хорошо еще, Ноэми не догадалась…
Алан попятился, показывая на батарею:
— Выходит, она зря прыгнула в воду?
— Выходит, все зря! Украла эта сумасшедшая батареи, и ладно! Добрались бы к Тиграну и без них. Ну, что, не довезли бы меня? Да довезли бы!
— А поединок? — спросил гэл.
— Что поединок?! Что важнее, жизнь Ноэми или смерть этого выродка? Потом бы с ним разобрался! — в глазах Эдварда дрожали слезы. — Знаешь, Ал, ведь это мы с тобой ее погубили. Наша злоба, жестокость, равнодушие стоили ей жизни!
— Да, — опустил голову Алан, — зря я тогда на Сицилии так с этой полоумной…
— Я не об этом! Хоть ты и прав! — голос Эдварда был полон горечи. — Понимаешь, мы не хозяева в этой жизни. Кажется, что хотим, то и творим, но в том-то и дело, что, действительно, лишь кажется. Вот унизили мы баронессу, думали, проучим, глядишь, что-то поймет, а она вот как нам… отомстила. Удрал я из дома, познакомился с Тиграном — хорошо! Такой лекарь, все может, а хотел мать вылечить, да поздно, у нее сердце разлуки не выдержало. Или вот, Дэн! Поссорились мы, и знаю я, что не виноват в этой вражде, не желал ее, но все равно, отец-то из-за нее погиб. Получается, что ни делай, все плохо! Я старался жить по чести, но что это изменило?! Эх! За что Он ее?! Не понимаю… Неужели за мою глупость, жестокость?! Но почему ее, а не меня?.. Почему за наши грехи всегда страдают другие?!
Они вдвоем медленно зашагали по коридору к комнате Эдварда. Рыцарь выключил машину, понимая, что новых батарей не будет, и двигался с трудом. Открыв дверь, сакс доковылял до постели и со вздохом завалился на спину. Алан сел рядом.
Эдвард продолжил, уставившись в потолок:
— Получается, как ни бейся, конец всегда один. Нет, безусловно, многие добились, чего желали: славы, богатства или, там, власти. Но цена! Сколько горя они принесли людям? А сколько зла причинили своей душе? Какой же смысл во всем этом?
— Господь нас испытует в этой жизни, — назидательно сказал Алан, но смешался, вспомнив, что Ноэми мертва. — Прости, Эд, какие уж тут испытания!
— Эх, Ал, — продолжил Эдвард, будто не слыша его, — я тут понял: а ведь я больше никогда не встречусь с Ноэми. Никогда! Даже если сподоблюсь попасть в рай, ее-то там не будет, ведь она некрещеная! Чем же сможет вознаградить меня Господь? Да ничем! Нет у него такой власти! Или есть?
— Я думаю, есть, — попытался утешить друга гэл, видя, что тот буквально погибает от скорби, — все хорошие люди, с этой ли верой, с иной ли, обязательно будут вместе. Ты же сам говорил!.. Помнишь? Надо верить в милосердие Творца! А нынешние скорби покажутся оттуда такими мелкими, не стоящими волнений…
Эдвард яростно ударил левой рукой по постели:
— Нет! Моя любовь не мелка, коли я готов ради нее отказаться от рая! Если оттуда, с неба, наши чувства, наша жизнь, кажутся Ему ничтожными, если Он не разделяет моего горя, если я обязан, чтобы попасть туда, проникнуться презрением ко всему земному, а, значит, и к своей любви, тогда зачем мне такой рай?!
Алан с ужасом глядел на друга:
— Перестань! — он перекрестился. — А то действительно в геенну попадешь! Нельзя же так убиваться!
— Нельзя?! А как разрешается убиваться?.. Крокодила обязательно съесть? Ладно, иди, Ал, спать! Завтра едем! Что-то немец на этом свете зажился!
— Как же ты будешь сражаться, без машины-то?!
— Если Господь милосерд, самое время Ему выказать свою справедливость! Это теперь настоящий Божий суд, без дураков, без чудесной машины? Помнишь, я расхвастался, что всю нечисть людскую выкорчую, выполю, помнишь?! Да вот, должно быть, за такое дело можно браться только с чистой совестью! А разве я чист?! Говорила, говорила мне Ноэми… Зло накапливается! Вот и убило ее мое зло, а меня лишило сил! Таким и придется исполнять, что наобещал… Как там в рыцарском кодексе: делай, что должен, пусть будет, что будет… Одна надежда на Бога! Ведь я искренне верую, хоть и ропщу, так пусть поможет мне победить гада! А убьют, туда мне и дорога… Не заслужил, значит!
— Эх, погубишь ты свою душу, — огорченно покрутил головой Алан. — Не нам, смертным, решать, где справедливость на свете!
— Да, ты прав, Ал, не нам решать, нет у нас на это власти, нету сил, — рыцарь с трудом приподнялся на постели, опершись на левую руку, уставился бесконечно печальными глазами в зрачки друга. — Да, решать мы не можем, но можем судить о решениях, а это неизмеримо важнее, выше! Мы можем судить все в этом мире, а раз здесь ничего не делается без Божьего соизволения, мы, в конечном счете, судим и его волю, и пусть будет Он справедлив, иначе вместо всеобщей любви получит всеобщий страх! Иди, а?!