Пояснил с гордостью:
— Это из тележной чеки… Но сколько, таки, пришлось втолковывать этому необрезанному… Тьфу!.. В смысле — необразованному, кузнецу, что нужно выковать!.. И сколько он с меня содрал!.. Ал узнает, уже сразу упадет!
Продел Эдварду подмышку кусок тонкой проволоки, вывел концы ее вперед, прикрутил загогулину к стальной груди:
— Так, здесь мы тянем, а тут она жмет! Порядок! Приложим-ка панцирь… Как, не мешает?
Все сидело как нельзя лучше.
Приехали Алан и де Шаррон. Сели обедать.
Гэл отчитался:
— Плотный песок, чуть глины. Нога скользить не будет… А шпор не надо, не дай Бог, споткнешься!
Де Шаррон изложил, одновременно отдавая должное кушаньям, договоренный регламент боя:
— Бьетесь пешими, на мечах, можно иметь и другое оружие: чекан, булаву, шестопер, кинжал. Применять разрешается, если меч сломан или выбит. Сражаетесь до смерти или падения противника, если тот не пытается подняться. То есть, если шевелится, даже лежа на земле, можно рубить и дальше. Добивать сдавшегося или прекратившего сопротивление позволяется только с соизволения судей, но не обольщайся этим, мой мальчик, государь, хоть и любит тебя, но, проиграй ты бой, прикончить не воспрепятствует. Слишком уж серьезна причина поединка, а Божий суд знает лишь один приговор — смертный!
— Да, я понимаю, мессир!
— Судьи вынесут вердикт, не нарушил ли победитель правила. Пауза может быть использована упавшим бойцом, чтобы встать. Я оговорил это особо. В этом случае бой продолжится… — старик достал из кошелька сандаловую зубочистку.
— Спасибо, ваша милость, вы сделали все, что могли. Лучших условий добиться было бы невозможно, я понимаю… А судьи кто?
— Сам государь, барон де Во, гроссмейстер тамплиеров Робер де Сабле. Маршал-распорядитель — барон Фицуолтерн.
— Ясно… Шимончик, десерт капитану!
Приготовления к завтрашнему поединку закончились. Время тащилось медленно, нехотя наступил долгий тягучий вечер, а ночь, полная воспоминаний и сожалений, показалась Эдварду бесконечной.
Глава пятьдесят вторая. Последний бой
Но с первыми лучами солнца часы покатились стремительно и неудержимо, набирая ход, как снежная лавина в горах. Полдень, время начала поединка, приближался. Уже с утра, предусмотрительно пораньше позавтракав, добрые жители Тулузы начали собираться в старый римский цирк, издавна использовавшийся для подобных массовых мероприятий. Рыцарские поединки сменили здесь бои гладиаторов, боевые кони месили теперь песок арены вместо упряжных четверок квадриг. Состязания изменились, но неизменны остались кровь и смерть участников и нездоровый азарт зрителей.
Задолго до полудня все места, вплоть до полуразвалившихся верхних арок, оказались заняты. В первых рядах под полотняными маркизами с гербами восседали на древнем мраморе знатные местные сеньоры и рыцари Ричарда. Недавний мятеж, лишь формально завершившийся, обострил их взаимную неприязнь. Они держались на трибунах обособленными группами, обмениваясь через разделявшую их пока пустую королевскую ложу едкими замечаниями, но все же не перегибали палку, не оскорбляли слишком явно друг друга — все ждали начала поединка.
За Эдварда болели, вполне естественно, англичане и анжуйцы. Многие знали его по Палестине, где он успел, несмотря на молодость, стяжать достаточно громкую славу, и по недавним событиям реставрации Ричарда в Англии. Окружение монарха считало своим долгом разделять любые пристрастия повелителя, и искренняя или притворная, но симпатия к молодому рыцарю была при дворе почти всеобщей. Один де Во хмуро косился на карьеру Эдварда, не желая вникать в резоны короля, — не мог забыть позора своего любимца, сэра Дэниэла. Виновным в фиаско недостойного рыцаря, замазавшего грязью предательства и его имя, он, против логики, упрямо считал сакса. Немца поддерживала многочисленная орденская братия и, в пику Ричарду — упрямая местная знать.
Наверху теснилось простонародье, разнообразные одежды и лохмотья перемешались на истертых веками сидениях. Солнце плавило толпу отвесными лучами и сулило снующим по рядам разносчикам с бурдюками сухого вина неплохие барыши.
Воздух был насыщен электричеством, горизонт заволокло серой плотный пеленой. Напряжение царило в природе, томило людей, будто близился мистраль. Который день собиралась гроза, по ночам вдалеке погромыхивало, сверкали зарницы, но дождь все не проливался на истомленную зноем землю.