Между тем начинался дождь. Первые крупные капли обрызгали темным серую пыль на арене, а затем хлынуло все сильнее и сильнее. Никто не покинул трибун. Не обращая внимания на струящуюся по лицам влагу, люди смотрели вниз, где две железные фигуры, скользя в грязи, силились поразить друг друга.
Эдвард уже перенес несколько тяжелых попаданий в панцирь. Доспехи Тиграна и машина выдержали бы и намного сильнейшие этих, но тело сакса было сделано не из стали, и голова гудела, болтаясь в шлеме, как высохшее ядро в орехе. Немец, как чувствовал, что ближний бой ему противопоказан, не обращая внимания на немеющие руки, рубил, как дровосек топором, издалека, доставая противника передней третью клинка.
Эдвард, как мог, отводил меч немца своим, пытался пропускать удары мимо, поворачиваясь и отклоняясь, принимал на щит, но без помощи машины часто опаздывал, ему изрядно перепадало и по броне, и он не знал, сколь долго сможет выдержать этот стальной шквал.
Но, наконец, тевтонец решил, что противник активно не сопротивляется не без причины, возможно, он слабее, чем думалось, и чуть приблизился. У Эдварда появился шанс достать врага с первого выпада. Он начал медленно, как бы неохотно, отступать с каждым очередным жестоким сотрясением, изображая стремление уйти из-под страшных ударов серединой лезвия, будто не удержав, выронил на песок щит.
Немец оживился, усилил натиск, и попался. Рыцарь нащупал рычажок Шимона, дернул, перехватил меч сразу ожившей правой рукой. Фон Штолльберг рубанул, двинулся вперед, уже привычно ожидая, что Эдвард отступит, и через миг цирк ахнул, увидев, как, пропустив молниеносный выпад по шлему, немец опрокинулся, и, с грохотом отлетев ярдов на пять, уселся в грязь, выронив меч.
В первом ряду Алан хлопнул Шимона по спине и крикнул:
— Давай, Эд!
— Таки, дал! — поддержал друга Шимон:
Зрители вскочили, предвкушая, что сейчас сакс добьет врага, но…
Он застыл в неподвижности. Удар вышел не смертельным. Эдвард сразу понял, что произошло, когда меч не раскроил голову фон Штолльберга вместе со шлемом, а только сшиб врага наземь — машина на половине размаха отключила иссякшую батарею. Все было кончено для юноши. Теперь ему оставалось лишь достойно умереть.
Оглушенный немец сидел на песке под дождем и, казалось, даже волчья морда шлема выражает горькую обиду. Вдруг до него дошло, что он беззащитен перед грозным врагом, он завертелся, ища глазами потерянный меч, заметил его и быстро-быстро, по-крабьи, боком, оглядываясь на Эдварда, на четвереньках подбежал к оружию, схватил его и еще секунду оставался в той же позе, уткнувшись зубастой личиной в землю. Головокружение еще мутило его сознание.
Но вскоре он взял себя в руки и, опираясь на меч, выпрямился. Выставил вперед клинок, пошире расставил ноги и с минуту не шевелился, окончательно приходя в себя. Дождь, еще усилившись, хлестал по его доспехам, смывал грязь с локтей и коленей. Каждая минута передышки возвращала фон Штолльбергу силы.
Эдвард остался там, где обрушил меч на немца. Он не двинулся с места, не пытался прикончить его. Это было удивительно, не укладывалось в уме комтура, заставляло подозревать подвох. Ему казалось, ненавистный сакс играет с ним, как кот с мышью. Штолльберг вздрагивал от раскатов грома, испуганно моргал от молний.
А юноша внутри стального кокона ждал, когда же до проклятого убийцы, наконец, дойдет, что теперь он может продолжить без помех привычное дело, что он, Эдвард, больше не в силах помешать ему.
Странное спокойствие снизошло на сакса, он почти равнодушно следил за тем, как тевтонец копошится на песке, приходит в себя, встает, и почти не видел его. Перед глазами рыцаря проходили чередой главнейшие минуты жизни. Он летел на Персике, уходя от погони Дэна, слышал грозный шелест меча короля Ричарда, поражающего ассасина, прижимал к себе рыдающую Ноэми в палатке Шаррона на болоте, тонул в грязи под копытом тевтонского коня, слышал грохот винтовки Тиграна, врезался в багровом свете костров в сарацинскую лаву, целовал в рассветном сумраке последнего утра любимые глаза. Снова плавилось сквозь слезы желтым воском лицо матери, стекала на гальку алая кровь из виска Ноэми, вдруг свело страшной болью руку на жаровне.
Белая вспышка молнии над овалом цирка прервала полет видений, высветила прямо перед ним фон Штолльберга.
Барон, наконец, преодолел нерешительность и осторожно, по шагу, сокращал расстояние до непонятного и страшного полным бездействием врага.
А Эдвард вспомнил о Боге, всего несколько минут осталось ему до встречи с Создателем. Куда попадет он после смерти? В рай, в ад?! Простит ли ему Господь вольные и невольные прегрешения? А он и не исповедался перед боем! Смерть Ноэми заслонила все на свете, он и не вспомнил о покаянии, не подумал очистить душу перед смертью! Шаррон сказал, что немец каждый день служил обедни… Может быть, поэтому удар Эдварда и не достиг цели? Неужели Господь неумолимо отнял у него силу в такой момент, за секунду до победы, как злой ростовщик лишает должника всего нажитого, мстительно не давая минуты отсрочки. Да, значит, час пробил! Так что же там, наверху, за существо, всемогущее, но мелочное и безжалостное?! Ужель доставляют ему удовольствие страдания слабейших по сравнению с Ним созданий?! Или Господь просто равнодушен к ним, к жалким ничтожным людишкам? Так, значит, нет милосердия Божьего?! Не исполнившие формальной его воли, отвергшие мертвящую догму, сойдут в огненную бездну со всеми своими живыми чувствами, чаяниями, надеждами. А сам Он может творить все, что угодно: терзать человека, испытывать его терпение, разорять, отнимать любимых, казнить, не давать счастливо жить, в конце концов?! И совершая все это, или позволяя свершаться, не суть важно, он требует соблюдения своих жестоких законов от них, слабых и, по существу, полностью невольных? Сам будучи вне морали? Да такого просто не должно быть!