— O! Mein himmel Gott…
Далее все кончилось для него на этом свете. Взмахом меча, невидимым из-за невозможной быстроты, Эдвард рассек тело убийцы пополам в поясе вместе с доспехами. С лязгом рухнуло на песок туловище тевтонца, но разрубленный барон тут же перевернулся, приподнялся на локтях и уставился на свою нижнюю половину, чудом устоявшую на железных ногах.
Дикий вопль огласил арену, заставив всех нервно вздрогнуть:
— Du!!! Ferfluchter…
Отголоски последнего слова грешной, принадлежащей злу души долго метались под верхней полуразвалившейся аркадой цирка. Зрители в ужасе крестились. Подогнулись и упали ноги немца, ткнулся волчьей личиной в песок верхний обрубок.
Эдвард нетвердо шагнул к королевской ложе, смутно различая сквозь пелену страдания потрясенное лицо Ричарда, и застыл в двух шагах от барьера, опустив окровавленный меч. Невыносимая боль ожогов перешла границу человеческого терпения.
Ричард поднялся с кресла, но не успел сказать ни слова. С трибуны к барьеру через ряды зрителей пробился тучный епископ Бове, давний недоброжелатель короля и всех его друзей. Перевесивши брюхо через мраморный парапет, что-то запыхтел в ухо де Сабле.
Гроссмейстер выслушал его, встал, поклонился королю, удивленно на него уставившемуся, и елейно сказал:
— Ваше величество, конечно, согласится, что победивший рыцарь воспользовался в бою не силами, данными человеку Господом, а, похоже, иными — темными силами зла!
— Нет! Не соглашусь! Не много ли на себя берешь, поп, что смеешь сомневаться в приговоре Божьего суда?! А ты что молчишь, Томас?!
Барон деланно-равнодушно повел тяжелым плечом:
— Мне и самому этот красавчик давно любопытен своим невероятным везением… Да и разговоры о нем идут… тоже…
Король негодующе сжал кулак. На трибунах со всех сторон мелькали черные рясы стягивающихся к королевской ложе многочисленных служителей Божьих.
Наверху, на щербатых зубцах аркады чей-то голос пронзительно и громко пропел:
— Колду-ун! Чернокни-ижник! Некромант!!!
Эдвард, не в силах более стоять, сломанной куклой рухнул на песок. Перемахнув ограждение, к нему бросились Алан и Шимон.
Король на секунду вырвался из растущей в ложе толпы в рясах и сутанах, шагнул к барьеру, глазами нашел де Шаррона, жестом поманил к себе, отстранил галдящих святош, склонился к капитану:
— Мессир, скажи его рыжему сквайру, пусть немедленно увозит Винга отсюда! И подальше! И чтобы года два глаз не казал… Не то, боюсь, несдобровать ему!
ЭПИЛОГ. ЧЕЛОВЕК
Ранним утром по дороге между бурыми от пыли виноградниками тащилась телега, запряженная сильной лошадью. На козлах с вожжами в руках сгорбился Шимон. Алан верхом держался позади. Боевой конь Эдварда бежал за ним в поводу.
Вставшее недавно солнце перечеркивало дорогу розовыми косыми лучами сквозь просветы шпалер. Крестьяне на склонах холмов поднимали головы на стук подков и провожали взглядом путников, опершись на лопаты, пока тех не скрывал очередной поворот.
Алан шпорами толкнул мерина, подогнал вплотную к задку телеги. Шимон с облучка обернулся к другу.
— Как он? — спросил гэл вполголоса. — Спит?
Шимон покачал головой, глядя на Алана грустными глазами. У гэла защемило сердце, так они напомнили взгляд Ноэми.
— Нет, Ал, не спит… — обернувшись, он откинул легкое покрывало на толстом слое соломы.
Неподвижный взгляд Эдварда был устремлен в белесое небо.
— Может, ты пить хочешь? Дать водички? — спросил Шимон.
Сакс облизал почерневшие губы, хрипло прошептал:
— Дай…
Шимон остановил лошадь, слез с облучка, вытащил из-под сена глиняную флягу, смочил рыцарю губы.
Алан склонился с седла:
— Болит, Эд?
— Ну, что ты человека зря тормошишь, Ал? — заворчал Шимон. — Сам, что ли не понимаешь?
Эдвард не ответил. От него не слышали и десяти слов после поединка, он молчал уж третьи сутки, не стонал, но ясно было, что мучается он страшно.
Иудей отошел к обочине, и, орошая упругой струей пыльный кустик полыни, негромко бросил через плечо: