Эдвард впился взглядом в человека, причинившего ему столько зла. А тот, казалось, не интересовался происходящим, лениво рассматривая поверх тонзур послушников гербы на щитах, развешанных на перилах галереи.
Старый прецептор негромко откашлялся, покрутил головой. Мигом стих говор. Дисциплина у тамплиеров держалась на высоте. Чуть подавшись вперед, старец заговорил:
— Что за нужда нежданно привела сюда доблестного английского союзника? Мне доложили: он под нашими стенами кого-то обличал. Кого же? И в чем? Будьте любезны, сэр, повторить ваши слова!
Эдвард медленно поднял руку и указал на барона:
— Вот человек, которого я обвиняю, восседает рядом с вами, сэр святой отец. Повторяю: он убийца, грабитель, похититель! Я в силах доказать мои обвинения. Выслушайте же меня!
Дряхлый рыцарь величественно кивнул, пожевал беззубым ртом.
— Мое первое знакомство с комтуром не назовешь приятным, — начал сакс рассказ, — он беззаконно убил христианина, обрек на смерть еще нескольких. Я взял их под защиту, и он напал на меня. Обезоруженный, но пощаженный, немец дал клятву мести! И отомстил — подло ограбил и сжег мирный дом моих друзей, и самих их, несчастных, вырезали его люди. А ведь там были дети, старики, женщины — ни в чем не повинные!
— В битве у Арзуфа комтур предательски атаковал меня, тяжело раненного в бою с сарацинами, искалечил, едва не добил. Наконец, он похитил моего оруженосца, и еще раз покушался на меня, лежачего раненого, на дороге в Триполи. Пусть он попробует опровергнуть мои слова!
— Пусть! — легко согласился прецептор. — Итак, брат комтур, у вас есть что ответить этому юнцу?
Барон заинтересовался словами Эдварда, бросил на него беглый цепкий взгляд, лишь когда сакс упомянул последнее покушение, ведь единственный уцелевший участник засады освещал эту историю совсем по-другому.
Тем не менее, внешне он совсем не волновался:
— Вы знаете меня не первый год, соратники-тамплиеры… Не снискал ли я в Святой земле славу в битвах во имя Господа?! Был ли мой меч снисходителен к врагам?! Щадил ли я когда-нибудь язычника, будь он зрелым мужем или юной девой, стар, млад или немощен?! Иисус рек, что нет прощения не верящим в Духа Святого ни в этой жизни, ни в будущей, и словом сим все неверные будут истреблены!!!
— В бреднях англичанина нет ни грана правды, брат командор, и вы, братья. Все сказанное им насквозь лживо! Я действительно враждебно настроен к нему с тех пор, как он помешал мне арестовать схизматика- армянина, известного колдуна-чернокнижника, лекаря самого нечестивого Саладина. Они быстро стакнулись, старый еретик и молодой предатель Христова дела. Ну, подумайте, мог ли я ожидать удара в спину от соратника? Пока армянский колдун отводил мне глаза, сквайр этого рыцаря атаковал меня со спины и оглушил. Они все же не посмели убить комтура Тевтонского ордена, побоялись даже обезоружить, меч мой остался не опозоренным. Но не мог же я рубить союзников-крестоносцев! Ради освобождения гроба Господнего, — немец закатил белые глаза, — я отложил отмщение до конца войны, ведь папа запретил поединки сейчас, в походе за веру. Но британскому щенку неймется! Видимо, понимая, что возмездие не за горами, он громоздит лживые обвинения с расчетом дискредитировать меня, может быть, надеясь лишить чести, чтобы избежать поединка, безусловно, последнего в его позорной жизни. Да не найдут его наветы сочувствия в ваших ангельски-чистых душах, братия!
Немец секунду передохнул, продолжил елейно-ханжеским тоном:
— Ну, слышал я о аутодафе[29] в Триполи, ну, погромили его друзей-жидов. Не велика потеря, но, однако, кто видел меня там в тот день? Законное возмущение народа кровососами… Женщины, дети… Пархатые, и только! Плевать я на них хотел! — на миг поднял глаза и, заметив исказившееся от боли лицо Эдварда, мерзко усмехнулся.
— Я его атаковал под Арзуфом? Так он сказал? Какая чепуха! Де Шаррон утверждал то же самое, но расследование не доказало ничего. А хоть бы и ошибся случайно? В бою чего не бывает! Мы рыцари, друзья, нам не надо рассказывать, что такое настоящая битва!
— В этом лживом британце — все неправда! Даже герб с белым крылом украден у кадета нашего ордена фон Биглера, наглец лишь убрал со щита рыбий хвост.
— А вот о своем сквайре, рыжем колдуне, — фон Штолльберг вскочил, — пусть он сам нам расскажет! Что делал его друг в священной еврейской роще[30] на горе? Что за шкатулка была с ним? О чем и кому он молился перед ней? На кого готовил заговоренный меч, вонзенный в нее? А внутри шкатулки? Что за цветной бисер на загадочной пластинке с медным рисунком? Черная магия?! Каббала?! Другая волшба?! Вавилон рядом, и халдейские чародеи все еще чтят своих богов-дьяволов!