Слово "сакс" прозвучало из его уст, как и всегда у норманнов, как "деревенщина". Эдвард побагровел еще больше. Доля правды в упреках Дэна содержалась, и изрядная, но ведь он не знал о чудесном зрении юноши.
Эдвард попытался объяснить:
— Я отлично вижу в темноте… Риска ошибиться почти не было, да и что за бой без риска, а промахнись я, ты, сэр, задержал бы их на линии копейщиков, и мы добили бы их вместе.
— Пусть так! — непреклонно ответил рыцарь. — Все равно, ты обязан был согласовать свои действия со мной. Времени было достаточно! Видишь, я бодрствовал! Тебя это не удивляет? Мы заметили признаки готовящегося нападения, ждали его и не стали бы легкой добычей для сарацин. Не мни себе, что спас мой отряд!
— Твой лагерь, сэр Дэн, был под постоянным наблюдением. Разведчики на холмах обсели его, как мухи навоз, со всех сторон. Удача в том, что они все внимание сосредоточили на вас и не смотрели кругом. Гонца неизбежно засекли бы и не пошли в ловушку!
— И нечистый с ними, пусть бы катились к своему аллаху! По-моему, сэр, ты просто очень жаждешь славы. Ну, и прославишься, но, как карьерист, ловко использующий других к личной выгоде.
— Это не так, сэр! — прижал руки к железной груди сакс.
— Ну, а, по-моему, именно так! Сейчас давай завершим разговор, толку в нем нет, а я добрый христианин, — поднялся с седла Дэн. — Но после войны мы с тобой подискутируем на эту тему, на мечах, к примеру…
— Сочту за честь, сэр! — встал и Эдвард.
— Да, у меня какой-то дар наживать себе "друзей"- думал он, отдавая распоряжения по отряду на остаток ночи.
Алан, которому, он попозже передал содержание беседы с Дэном, не удивился:
— Го… гонору в нем всегда хватало! А предупреждать ты его не обязан, рангом вы равны, и помощи ты не просил. Плюнь и разотри!
Глава тридцать вторая. Второе лето в Палестине
Но растереть не вышло. За этот бой, в котором, как подсчитали утром, сарацины потеряли человек сорок, Эдвард с подачи Дэна получил жуткую выволочку от де Во. Барон обозвал сакса мальчишкой, не выслушал объяснений и пообещал передать командование эскадроном Эсташу ле Жэ, хорошо еще, спасибо заступившемуся де Шаррону, быстро остыл и отпустил юношу зализывать душевные раны.
Выходило, что гордиться победой не стоило. Чуть подсластил пилюлю барона король. Хотя Эдвард из самолюбия никому в лагере не рассказывал о несправедливо оцененном начальством ночном бое, эскадрон считал командира героем. Кто довел до государевых ушей рассказ о схватке, неизвестно, но Ричард вызвал сакса через пару недель к себе, с интересом расспросил и похвалил. Юноша не слишком этим обольщался, король сам прославился ненужной лихостью, склонность его к риску много раз ставила армию под удар, и сакс понимал, что комплимент из монарших уст весьма сомнителен.
К весне выработали, наконец, с Саладином условия мира, весьма унизительные для самолюбия крестоносцев. У христиан осталась узкая полоса берега от Аскалона до Триполи, несколько крепостей на севере, Сафат на востоке, и все. Впору было сразу начинать готовить новый поход. Об этом судачили все в войске, многие стали собираться домой, чтобы успеть хоть немного побыть с родными. Армия редела. По соглашению с султаном начался отвод подразделений в порты для эвакуации. Каждый день галеры с войсками отплывали на север, через Триполи на Кипр. Отправили в Аквитанию двумя кораблями знатных дам. Орденские рыцари укрепляли свои замки, отсылали золото в Европу, в тамошние командории.
Отбыли в Марсель барон де Во, вскоре за ним и де Шаррон со своими отрядами — удравший из Святой земли Филипп Август опять угрожал Аквитанским владениям британской короны. Эдвард сдал эскадрон Эсташу и перешел вместе с Аланом в рыцарскую свиту государя. Сакс решил не покидать Палестину, рассчитывая после окончания войны уехать к Тиграну.
Но Ричард внезапно слег, опять открылась и воспалилась прошлогодняя рана от мусульманского копья. Измученный лихорадкой король с трудом оправился от болезни лишь к концу лета.
Гарнизонная служба в ставшей столицей христиан вместо потерянного Иерусалима Акре, где войск теперь убавлялось и убавлялось, надоела друзьям хуже горькой редьки. Эдвард, если не был в карауле, целыми днями просиживал у окна в комнате, снятой у купца-генуэзца, уставившись в стену противоположного дома, и даже не провожал взглядом прохожих, пробирающихся по теневой стороне улицы. Сам не желая себе признаться в этом, он тосковал по Ноэми.