Рыцарь неуклюже шагнул вперед, к врагу, и увидел, как комтур отпрянул, словно его ткнули шилом. Улыбка тронула губы Эдварда под шлемом. Колбасник сам боится! Сакс сейчас дорого дал бы, чтобы враг увидел его улыбку… Впрочем, кто ему мешает?
Он быстро отстегнул крепление шлема и откинул стальной горшок на спину:
— Эй, палач женщин и детей! Что ты пляшешь вокруг меня, словно паяц на веревке? Боишься сунуться ближе? У тебя навоз на шпорах! — во все горло заорал он. — Навоз на шпорах, бастард! — И снова упрятал голову в шлем. Страх ушел, узел в животе развязался и более не мешал ему.
Первым на трибунах захохотал и захлопал в ладоши де Шаррон, его поддержали подоспевшие от лошадей Алан и Шимон. Секунду они смеялись втроем, затем к ним присоединился басовитый хохот короля, а дальше обвалом грохнули все зрители.
Волчья морда тевтонца затравленно озиралась по сторонам, будто не веря своим торчащим железным ушам, смех усилился. Барон что-то хрипло и нечленораздельно проревел из-под личины и, воздев с плеча меч, бросился вперед.
Не добежав до сакса двух ярдов, он махнул мечом вниз и наискось. Эдвард успел повернуться и отклонить голову, лезвие с шелестом прошло мимо.
Фон Штолльберг описал клинком в воздухе огромную восьмерку и рубанул с другой стороны, сакс принял удар на окованное плечо, чуть наклонясь навстречу мечу. С лязгом оружие отпрыгнуло от доспехов. Эдвард ощутил себя так, будто его лягнул боевой конь копытом с тарелку величиной. Он понимал, что тевтонец достал его лишь концом меча, второпях промахнувшись центром тяжести клинка. Основной вес оружия поразил самого хозяина, как говорят фехтовальщики, отсушил ему руки рукоятью. Немец был ошеломлен и несколько секунд медлил в нерешительности.
Чтобы помочь ему решиться, рыцарь опять чуть качнулся вперед. И снова тевтонец не выдержал и атаковал с дальней дистанции. Подставив свой клинок, Эдвард изменил траекторию движения оружия врага, и оно, уйдя по касательной, глубоко вонзилось в песок арены. Рывком высвободив меч, комтур испуганно отпрянул от грозного и в неподвижности противника. Трибуны восторженно заревели.
Между тем начинался дождь. Первые крупные капли обрызгали темным серую пыль на арене, а затем хлынуло все сильнее и сильнее. Никто не покинул трибун. Не обращая внимания на струящуюся по лицам влагу, люди смотрели вниз, где две железные фигуры, скользя в грязи, силились поразить друг друга.
Эдвард уже перенес несколько тяжелых попаданий в панцирь. Доспехи Тиграна и машина выдержали бы и намного сильнейшие этих, но тело сакса было сделано не из стали, и голова гудела, болтаясь в шлеме, как высохшее ядро в орехе. Немец, как чувствовал, что ближний бой ему противопоказан, не обращая внимания на немеющие руки, рубил, как дровосек топором, издалека, доставая противника передней третью клинка.
Эдвард, как мог, отводил меч немца своим, пытался пропускать удары мимо, поворачиваясь и отклоняясь, принимал на щит, но без помощи машины часто опаздывал, ему изрядно перепадало и по броне, и он не знал, сколь долго сможет выдержать этот стальной шквал.
Но, наконец, тевтонец решил, что противник активно не сопротивляется не без причины, возможно, он слабее, чем думалось, и чуть приблизился. У Эдварда появился шанс достать врага с первого выпада. Он начал медленно, как бы неохотно, отступать с каждым очередным жестоким сотрясением, изображая стремление уйти из-под страшных ударов серединой лезвия, будто не удержав, выронил на песок щит.
Немец оживился, усилил натиск, и попался. Рыцарь нащупал рычажок Шимона, дернул, перехватил меч сразу ожившей правой рукой. Фон Штолльберг рубанул, двинулся вперед, уже привычно ожидая, что Эдвард отступит, и через миг цирк ахнул, увидев, как, пропустив молниеносный выпад по шлему, немец опрокинулся, и, с грохотом отлетев ярдов на пять, уселся в грязь, выронив меч.
В первом ряду Алан хлопнул Шимона по спине и крикнул:
— Давай, Эд!
— Таки, дал! — поддержал друга Шимон:
Зрители вскочили, предвкушая, что сейчас сакс добьет врага, но…
Он застыл в неподвижности. Удар вышел не смертельным. Эдвард сразу понял, что произошло, когда меч не раскроил голову фон Штолльберга вместе со шлемом, а только сшиб врага наземь — машина на половине размаха отключила иссякшую батарею. Все было кончено для юноши. Теперь ему оставалось лишь достойно умереть.
Оглушенный немец сидел на песке под дождем и, казалось, даже волчья морда шлема выражает горькую обиду. Вдруг до него дошло, что он беззащитен перед грозным врагом, он завертелся, ища глазами потерянный меч, заметил его и быстро-быстро, по-крабьи, боком, оглядываясь на Эдварда, на четвереньках подбежал к оружию, схватил его и еще секунду оставался в той же позе, уткнувшись зубастой личиной в землю. Головокружение еще мутило его сознание.