Но вскоре он взял себя в руки и, опираясь на меч, выпрямился. Выставил вперед клинок, пошире расставил ноги и с минуту не шевелился, окончательно приходя в себя. Дождь, еще усилившись, хлестал по его доспехам, смывал грязь с локтей и коленей. Каждая минута передышки возвращала фон Штолльбергу силы.
Эдвард остался там, где обрушил меч на немца. Он не двинулся с места, не пытался прикончить его. Это было удивительно, не укладывалось в уме комтура, заставляло подозревать подвох. Ему казалось, ненавистный сакс играет с ним, как кот с мышью. Штолльберг вздрагивал от раскатов грома, испуганно моргал от молний.
А юноша внутри стального кокона ждал, когда же до проклятого убийцы, наконец, дойдет, что теперь он может продолжить без помех привычное дело, что он, Эдвард, больше не в силах помешать ему.
Странное спокойствие снизошло на сакса, он почти равнодушно следил за тем, как тевтонец копошится на песке, приходит в себя, встает, и почти не видел его. Перед глазами рыцаря проходили чередой главнейшие минуты жизни. Он летел на Персике, уходя от погони Дэна, слышал грозный шелест меча короля Ричарда, поражающего ассасина, прижимал к себе рыдающую Ноэми в палатке Шаррона на болоте, тонул в грязи под копытом тевтонского коня, слышал грохот винтовки Тиграна, врезался в багровом свете костров в сарацинскую лаву, целовал в рассветном сумраке последнего утра любимые глаза. Снова плавилось сквозь слезы желтым воском лицо матери, стекала на гальку алая кровь из виска Ноэми, вдруг свело страшной болью руку на жаровне.
Белая вспышка молнии над овалом цирка прервала полет видений, высветила прямо перед ним фон Штолльберга.
Барон, наконец, преодолел нерешительность и осторожно, по шагу, сокращал расстояние до непонятного и страшного полным бездействием врага.
А Эдвард вспомнил о Боге, всего несколько минут осталось ему до встречи с Создателем. Куда попадет он после смерти? В рай, в ад?! Простит ли ему Господь вольные и невольные прегрешения? А он и не исповедался перед боем! Смерть Ноэми заслонила все на свете, он и не вспомнил о покаянии, не подумал очистить душу перед смертью! Шаррон сказал, что немец каждый день служил обедни… Может быть, поэтому удар Эдварда и не достиг цели? Неужели Господь неумолимо отнял у него силу в такой момент, за секунду до победы, как злой ростовщик лишает должника всего нажитого, мстительно не давая минуты отсрочки. Да, значит, час пробил! Так что же там, наверху, за существо, всемогущее, но мелочное и безжалостное?! Ужель доставляют ему удовольствие страдания слабейших по сравнению с Ним созданий?! Или Господь просто равнодушен к ним, к жалким ничтожным людишкам? Так, значит, нет милосердия Божьего?! Не исполнившие формальной его воли, отвергшие мертвящую догму, сойдут в огненную бездну со всеми своими живыми чувствами, чаяниями, надеждами. А сам Он может творить все, что угодно: терзать человека, испытывать его терпение, разорять, отнимать любимых, казнить, не давать счастливо жить, в конце концов?! И совершая все это, или позволяя свершаться, не суть важно, он требует соблюдения своих жестоких законов от них, слабых и, по существу, полностью невольных? Сам будучи вне морали? Да такого просто не должно быть!
И ощутив первый, еще слабый, осторожный удар по панцирю, увидев немца, мнительно отскочившего назад, Эдвард горько подумал:
— Не верю! Не верю, что это так! Либо Господь милосерд, и ему безразличны молитвы, невольные прегрешения и форма веры, и все добрые люди в мире хороши для него, либо бесполезно бороться за его благоволение, расположение, милость! Милость капризного, вероломного, равнодушного к страданиям слабых, но всемогущего… Добиться ее — означает лишиться человеческого достоинства, стать рабом… Да, рабом Божьим… Но кому нужны рабы? Рабовладельцу? — и погружаясь под градом ударов осмелевшего барона в ослепительную, рвущую череп, боль, успел еще раз осознать. — Не верю! Не хочу верить в такого жестокого Бога!
Озверев от только что пережитого страха и унижения, тевтонец с хаканьем крестил мечом беспомощного рыцаря справа налево и слева направо. Эдвард пока держался, отводил часть смертоносных взмахов в сторону, но быстро терял последние силы, отказывались держать слабые ноги, гнула к земле двойная тяжесть навсегда уснувшей машины и доспехов. Правая, чужая, рука, накрепко сжав рукоять меча после отключения питания, не слушалась, он левой неуклюже поворачивал мертвый кулак с клинком навстречу железному грохочущему водопаду ударов комтура.