Рядом с вишневым пятном на арене, расплавленным песком — туда по клинку ушла молния — в клубах пара зашевелился, заворочался поверженный рыцарь. Сел, поднялся на колени, выпрямился во весь рост. Голубые яркие искры перепрыгивали через сочленения доспехов, курился из-под них слабый бурый дымок. Меч в его руке посинел почти дочерна, капли дождя шипели на нем.
На трибуне Алан схватил Шимона за руку и до боли сжал ее. Де Шаррон подался вперед, всматриваясь дальнозоркими стариковскими глазами в ожившую фигуру друга.
Эдвард шагнул к оцепеневшему от неожиданности немцу. Мучительная боль пронзила тело сакса, оно горело, горело, как когда-то рука на жаровне… Он охнул так громко, что услышали на трибунах. Зрители зашевелились, заволновались.
Но рыцарь не слышал их криков, лишь одна мысль теперь владела его сознанием — красный глаз дракона, огонек индикатора разрядки батареи, внезапно погас. Он вновь мог двигаться, владел своим, пусть истерзанным и обожженным, телом. Молния, пройдя по мечу, зарядила машину, вернула ей утраченную было мощь, и пусть сила явилась к нему пополам с нестерпимой мукой, он благодарен Господу за подарок и кается, что роптал. Страшная весть о гибели Тиграна — вот кара за сомнения, но Бог дает ему и возможность отомстить!
Эдвард сжал зубы, чтобы не закричать от боли, мысленно прошептал:
— Благодарю тебя, Господи, за эту горькую милость… — и снова шагнул, еще и еще.
Фон Штолльберг, дрожа, отступал, пятился к королевской ложе. Одна мысль владела суеверным немцем — бежать! Спрятаться от ненавистного врага, восставшего Божьим попустительством! Зачем он солгал, что убил армянина, зачем помянул его всуе? Вот вызванный им самим нечестивый чародей и воскресил своего пащенка…
Ноги не слушались барона, он сгорбился, застыв на месте в смертной истоме. Ослабевшей рукой протянул крест мизерикордии навстречу мстителю и хрипло пролаял сквозь волчью пасть:
— Колдун! Колдун!!! Сгинь!!!
Эдвард неумолимо приближался. Штолльберг закрыл глаза. Он так много молился, каялся… Он несомненно попадет в рай… Или нет?! Он попытался срочно примирить свою жестокую, извращенную в человеческой сущности душу с Создателем, но в предсмертном прозрении вдруг осознал всю мерзость своей грешной лицемерной жизни и понял, что не успеет, не успеет искупить! Куда там… Второй жизни не хватит! Шаги возмездия гремели все ближе… Похоронным набатом грянули в его памяти слова окаянного армянского мага: "Твоя смерть сейчас смотрит на тебя!" Немец понял, что старик знал, провидел его конец еще тогда… В отчаянии, ощущая, как расслабляется низ живота, и теплое течет по ногам внутри доспехов, он молитвенно сложил руки с кинжалом и всхлипнул:
— O! Mein himmel Gott…
Далее все кончилось для него на этом свете. Взмахом меча, невидимым из-за невозможной быстроты, Эдвард рассек тело убийцы пополам в поясе вместе с доспехами. С лязгом рухнуло на песок туловище тевтонца, но разрубленный барон тут же перевернулся, приподнялся на локтях и уставился на свою нижнюю половину, чудом устоявшую на железных ногах.
Дикий вопль огласил арену, заставив всех нервно вздрогнуть:
— Du!!! Ferfluchter…
Отголоски последнего слова грешной, принадлежащей злу души долго метались под верхней полуразвалившейся аркадой цирка. Зрители в ужасе крестились. Подогнулись и упали ноги немца, ткнулся волчьей личиной в песок верхний обрубок.
Эдвард нетвердо шагнул к королевской ложе, смутно различая сквозь пелену страдания потрясенное лицо Ричарда, и застыл в двух шагах от барьера, опустив окровавленный меч. Невыносимая боль ожогов перешла границу человеческого терпения.
Ричард поднялся с кресла, но не успел сказать ни слова. С трибуны к барьеру через ряды зрителей пробился тучный епископ Бове, давний недоброжелатель короля и всех его друзей. Перевесивши брюхо через мраморный парапет, что-то запыхтел в ухо де Сабле.
Гроссмейстер выслушал его, встал, поклонился королю, удивленно на него уставившемуся, и елейно сказал:
— Ваше величество, конечно, согласится, что победивший рыцарь воспользовался в бою не силами, данными человеку Господом, а, похоже, иными — темными силами зла!
— Нет! Не соглашусь! Не много ли на себя берешь, поп, что смеешь сомневаться в приговоре Божьего суда?! А ты что молчишь, Томас?!
Барон деланно-равнодушно повел тяжелым плечом:
— Мне и самому этот красавчик давно любопытен своим невероятным везением… Да и разговоры о нем идут… тоже…
Король негодующе сжал кулак. На трибунах со всех сторон мелькали черные рясы стягивающихся к королевской ложе многочисленных служителей Божьих.