Наверху, на щербатых зубцах аркады чей-то голос пронзительно и громко пропел:
— Колду-ун! Чернокни-ижник! Некромант!!!
Эдвард, не в силах более стоять, сломанной куклой рухнул на песок. Перемахнув ограждение, к нему бросились Алан и Шимон.
Король на секунду вырвался из растущей в ложе толпы в рясах и сутанах, шагнул к барьеру, глазами нашел де Шаррона, жестом поманил к себе, отстранил галдящих святош, склонился к капитану:
— Мессир, скажи его рыжему сквайру, пусть немедленно увозит Винга отсюда! И подальше! И чтобы года два глаз не казал… Не то, боюсь, несдобровать ему!
ЭПИЛОГ. ЧЕЛОВЕК
Ранним утром по дороге между бурыми от пыли виноградниками тащилась телега, запряженная сильной лошадью. На козлах с вожжами в руках сгорбился Шимон. Алан верхом держался позади. Боевой конь Эдварда бежал за ним в поводу.
Вставшее недавно солнце перечеркивало дорогу розовыми косыми лучами сквозь просветы шпалер. Крестьяне на склонах холмов поднимали головы на стук подков и провожали взглядом путников, опершись на лопаты, пока тех не скрывал очередной поворот.
Алан шпорами толкнул мерина, подогнал вплотную к задку телеги. Шимон с облучка обернулся к другу.
— Как он? — спросил гэл вполголоса. — Спит?
Шимон покачал головой, глядя на Алана грустными глазами. У гэла защемило сердце, так они напомнили взгляд Ноэми.
— Нет, Ал, не спит… — обернувшись, он откинул легкое покрывало на толстом слое соломы.
Неподвижный взгляд Эдварда был устремлен в белесое небо.
— Может, ты пить хочешь? Дать водички? — спросил Шимон.
Сакс облизал почерневшие губы, хрипло прошептал:
— Дай…
Шимон остановил лошадь, слез с облучка, вытащил из-под сена глиняную флягу, смочил рыцарю губы.
Алан склонился с седла:
— Болит, Эд?
— Ну, что ты человека зря тормошишь, Ал? — заворчал Шимон. — Сам, что ли не понимаешь?
Эдвард не ответил. От него не слышали и десяти слов после поединка, он молчал уж третьи сутки, не стонал, но ясно было, что мучается он страшно.
Иудей отошел к обочине, и, орошая упругой струей пыльный кустик полыни, негромко бросил через плечо:
— Что ты, таки, к нему пристаешь? "Больно, не больно"! Он просто спекся в своем железе, как маца в печке на Пасху. Хорошо еще, машина работает, убирает то, что течет с ожогов… Не знаю, довезем ли до Тиграна? Да и жив ли старик? Слышал, что немец сказал Эду…
— Кому ты поверил? Тигран не смеет погибнуть! На него одна надежда… Нет, надо довезти! Мне кажется, Эд сегодня малость лучше… Должен выкарабкаться!
— Он устал! Сколько ж ему досталось, Боже ж ты мой! — иудей вернулся к телеге.
— Да другой бы давно сломался… Такая судьба! И ведь честный, добрый… За что ему? Неужели за то, что в жидовку влюбился? Ох, прости! — гэл смущенно покосился на Шимона.
— Ничего, я и до тебя догадывался, кто я есть!
— Где же тут милосердие Божье?! И не знаю…
— Я знаю! Оно неизмеримо! — вдруг громко и ясно сказал Эдвард. — Я понял! Милосердие в нашей свободе… Я сам выбрал мой путь, Он был ко мне добр и не мешал любить… И дозволил отомстить! Будь проклят тот, кто придумал, что Он превращает своих детей в рабов!
— А Тигран мне не поможет, его и не было вовсе, он же говорил, что я сам его придумал…
Он замолчал. Друзья склонились над ним, но не услышали больше ни слова.
Наконец, Шимон вздохнул:
— Ладно, покатили! Через часок будем в Арле…
Он взгромоздился на облучок, и телега медленно потащилась по ухабам. Гнать не хотели, чтобы не причинять Эдварду лишнюю боль.
Солнце поднималось из утренней дымки. Начало припекать. Дорога свернула в оливковую рощу, печальный кортеж углубился в нее, там меж невысоких деревьев залегли еще почти ночные тени.
Мягко стучали в пыли подковы, шумно вздыхали лошади и Шимон.
Внезапно на плечи Алана черной змеей пал аркан, горец рванулся прочь, пытаясь сбросить петлю, но жесткий ремень стянул руки, прорезая на предплечьях кожу, и выдернутый из седла Алан, падая, успел заметить, что и к Шимону бросились темные фигуры.
— Разбойники, — подумал гэл, беспомощно наблюдая из-под копыт своего коня, как упирающегося иудея тащат с козел. — На вилле денег хватит, договоримся, отпустят. Зачем мы им? Золото лучше!
— Не сопротивляйся! — крикнул он.
— И то правда! — просипел один из нападавших и угостил опустившего руки Шимона латным кулаком по лбу. Посмотрев, как осел на облучке оглушенный противник, разбойник закричал, сложив ладони рупором: