Ущербная луна тускло высвечивала тесную скважину устья. Под ветвями темнота стала совсем непроглядной. Эдвард уже привычно включил ночное зрение, сдвинул повязку на лоб, в зеленом сиянии все вокруг отчетливо выявилось. Особенно ярко светились почему-то люди. У борта Алан с Шимоном травяным заревом подсвечивали снизу снасти такелажа. На носу у бушприта изумрудный шкипер что-то втолковывал неуклюже-широкому бутылочного стекла вахтенному.
Юноше сделалось легко и хорошо. Волшебный свет превратил и саму ночь из обычной в невероятную, сказочную, в такую все возможно, все сбывается.
Ноэми мягко коснулась его руки. Эдвард посмотрел на любимую, и в памяти возникло слово из легенд: "Ундина!"
В переливах зеленого струящегося света, вся как весенняя листва пронизанная наискосок солнцем, Ноэми подалась к нему гибким телом, он видел четкие линии ее фигуры, нежно сиявшей под легкой тканью одежды.
— Пойдем, поищем где-нибудь полянку, посидим немного, — предложил сакс, неотрывно глядя в лицо любимой.
Она улыбнулась так, как можно только наедине с собой, или в темноте, когда никто не видит, счастливой улыбкой собственницы, обладательницы заветного сокровища — разделенной любви. Лишь немногим мужчинам удается увидеть такую улыбку на устах подруги в рассветный час близости.
— Я ничего не вижу, милый! — лукаво дрогнули чувственные губы.
Эдвард догадался — она не подозревает, что вся сейчас, как на ладони. Конечно, он говорил ей о своей способности видеть в темноте, но, по словам Тиграна, знать факт и понимать его, далеки друг от друга, как две стороны лезвия меча, они всегда рядом, всегда порознь, но лишь сойдясь в острие, вскрывают истину.
— Держись за руку! — коснулся он талии Ноэми.
Они медленно пошли берегом.
Шкипер им вслед сложил руки рупором:
— Сэр! Идет прилив! Через час ищите нас ярдов на пятьсот выше по реке!
— Хорошо! Мы поняли! — обернувшись, крикнул Эдвард и увлек Ноэми за собой в прогал между деревьями.
Местность потихоньку повышалась, чем дальше от реки, тем больше редели кусты. Наконец, они расступились, открыв крохотную полянку. На ее опушке ствол поваленного дерева, обросший плюшевым мхом, представлял идеальную скамейку.
Эдвард и Ноэми, не сговариваясь, опустились на нее, по-прежнему держась за руки. Лицо девушки, обращенное к нему, светилось счастьем. Он глядел на милые черты, не в силах приступить к тяжкому разговору, ради которого, собственно, и привел ее сюда.
Где-то громыхнуло, далекая зарница смутно высветила ломаные контуры деревьев. Шторм, предсказанный шкипером, надвигался. В ветвях протяжно зашумел ветер.
Но под кронами пока еще дремала тишина. Луна серебрила траву, беспощадно исчерканную черными тенями.
Ноэми медленно притянула голову Эдварда к себе и прильнула своими губами к его. Почти против воли, не владея более собой, он обнял ее, почувствовал руками ее тепло и ответил на поцелуй, забыв обо всем на свете.
— Нехорошо, я вроде как подглядываю… — мелькнула последняя мысль, и он выключил зеленую подсветку.
Сразу исчезло светлое волшебство ночи, или нет, не исчезло, но внезапно сменилось жутковатым соблазном колдовства. Тени стали непроглядней, серебряный свет луны холодней и призрачней. Тело Ноэми нежно обжигало руки сакса, ее трогательно-неумелые ласки мучительно сладко пронизывали его сердце.
Он целовал хрупкие плечи, склонился к трепетно напрягшейся навстречу ему груди. Ноэми полностью подчинилась его порыву, замерла, лишь иногда сдержанным движением облегчала рукам, губам Эдварда доступ к сокровенному.
Вверху луна скрылась в черной туче, совсем стемнело, они ничего не замечали…
Она, обнаженная, обвила его руками, прижалась всем телом, и он, не помня себя, рванул шнуровку камзола. Ноэми страстно целовала лицо любимого, прильнув нежной грудью к его, стальной. Он встал, держа ее на руках, она изогнулась дугой, потянулась к земле и выскользнула из объятий, повлекла за руку вниз, вниз… Он опустился на колено, прижался щекой к ее бедру и застыл на несколько секунд в безмерности, в безвременьи счастья… Затем сорвал с себя одежду…
Прямо над поляной небо яростно взорвалось ослепительной молнией. Бесстыдный, заливший все свет вырвал из тьмы, впечатал в их совместное в этот миг сознание картину странную, гротескную, невозможную: мужскую, уж несомненно, мужскую, фигуру, блестящую выпуклой холодной сталью, неожиданно прорывающейся жаждущей, вожделеющей плотью. Фигуру и живую, и мертвую — вперемешку, а у ног этого нелепого распаленного монстра, железного мосластого сатира — девичье нежное прекрасное тело.