Я сразу подумал, что Клеки-Петра переборщил с титулами, но впоследствии убедился, что он нисколько не преувеличивал. Однако Рэтлер с насмешкой воскликнул:
– Такой юнец – и уже так знаменит! Самое большее, что он действительно совершил, могло быть лишь кражей или мошенничеством. Кто не знает, что все краснокожие – воры и грабители?
Это было тяжкое оскорбление, но пришельцы сделали вид, что не расслышали. Они молча подошли к медведю, и Клеки-Петра, присев на корточки, принялся внимательно его рассматривать.
– Смерть ему принесла не пуля, а нож, – с уверенностью сказал он, обращаясь ко мне.
Вероятно, Белый Отец слышал наш спор с Рэтлером и хотел со своей стороны подтвердить, что я прав.
– Это мы еще выясним, – пробурчал Рэтлер. – Что вообще понимает этот горбатый наставник школяров в охоте на медведя! Когда стянем с гризли шкуру, узнаем, какая из ран оказалась смертельной. Я не собираюсь уступать свое право на добычу какому-то гринхорну!
В это время Виннету тоже наклонился к медведю, прикоснулся к его ранам и спросил у меня на хорошем английском:
– Кто из вас отважился напасть на медведя с ножом в руках?
– Я, – пришлось признаться мне.
– Почему мой юный бледнолицый брат не стрелял в него?
– Потому, что у меня не было ружья.
– Здесь же лежат ружья!
– Они не мои. Их владельцы бросили их, а сами влезли на деревья.
– Когда мы шли по следу медведя, до нас доносились вопли страха. Где это кричали?
– Здесь.
– Уфф! Только белки да скунсы спасаются от врага на деревьях. Мужчина должен сражаться, он должен побороть сильнейшего зверя. Если мой бледнолицый брат так смел, почему его называют гринхорном?
– Потому что я впервые попал на Дикий Запад и здесь совсем недавно.
– Бледнолицые – очень странные люди! Юного воина, который с одним ножом выходит на гризли, они называют гринхорном. Те, кто со страху лезет на деревья и воет там от ужаса, зовут себя бравыми вестменами! Красные люди более справедливы. Трус никогда не прослывет храбрецом, а храбрец – трусом!
– Мой сын говорит верно, – произнес старший индеец на менее правильном английском. – Этот смелый бледнолицый юноша больше не гринхорн! Если он убил гризли для того, чтобы спасти жизнь трусам, он вправе ожидать от них не брани, а благодарности. Хуг! А теперь уйдем отсюда и посмотрим, зачем бледнолицые пришли сюда.
Какая огромная разница была между моими белыми спутниками и презираемыми ими индейцами! Чувство справедливости побудило краснокожих без всякой для них нужды высказаться в мою пользу. Причем ничего, кроме неприятностей, их не ожидало. Индейцев было только трое, а сколько нас, они вообще не знали. Сразу превращая вестменов в своих врагов, они подвергали себя серьезной опасности. Об этом они, казалось, не думали. Медленно и гордо прошли они мимо нас и направились в долину. Мы последовали за ними.
Неожиданно, заметив вешки, Инчу-Чуна остановился. Он обернулся ко мне и спросил:
– Что здесь делается? Разве бледнолицые собираются мерить эту землю?
– Да.
– Зачем?
– Будем строить дорогу для Огненного Коня.
Глаза вождя гневно вспыхнули, и он торопливо спросил меня:
– Ты тоже с этими людьми?
– Да.
– И ты измерял землю вместе с ними?
– Да!
– Тебе платят за это?
– Разумеется.
Окинув меня пренебрежительным взором, Инчу-Чуна с презрением обратился к Клеки-Петре:
– Твое учение очень хорошее, но не всегда верное. Сегодня нам наконец встретился смелый бледнолицый с честным открытым взглядом, но и он, оказывается, пришел грабить нашу землю. Лица белых могут быть добрыми или злыми, но внутри все они одинаковы!
Должен признаться, что в ответ сказать было нечего – мне вдруг стало неловко. Вождь был прав. Мог ли я гордиться своей профессией в сложившихся обстоятельствах?
Главный инженер с тремя геодезистами все это время прятался в палатке, к которой мы между тем подошли. Через узкое отверстие входа они со страхом высматривали медведя. Увидев нас, они отважились покинуть убежище, немало удивленные, а может быть, и испуганные присутствием незнакомых индейцев. Конечно, первый их вопрос касался того, как удалось нам справиться с медведем. На что Рэтлер тотчас же рявкнул:
– Мы его подстрелили! К обеду нас ждут медвежьи лапы, а на ужин – окорок.
Краснокожие вопросительно взглянули на меня. Я понял, что обязан говорить, и сказал: