– Однако твоя душа, барон Кленце, не железо, но диамант…
– Прошу, хватит ничего не значащих слов!..
Она не отвечала, и молчание длилось как ночь; потом отвернулась. Рихард протянул руку, коснулся ее руки.
– Небу было угодно вновь свести нас, Анастази. И я…
Анастази вновь посмотрела на него, и яснее ясного он понимал, каким видится ей – беглец, ждущий опалы, а то и казни. Что бы он ни сказал – разве она прислушается? Да и какой прок обменивать бесчестье на заточение, а обустроенность и размеренность – на неопределенность и опасность, пусть и честную?..
Конечно, любой священник сказал бы, что дОлжно предпочесть второе, но кто из человеков, дожив до зрелых лет, не укрепляется в своих слабостях?..
Он помолчал, а потом сказал:
– Лишь милость Бога и мысли о тебе и нашем сыне, о возвращении в Вигентау помогли мне выжить. Венчаясь с тобой, я клялся быть тебе защитником, любить и заботиться о тебе – и этой клятвы, в отличие от той, другой, не избегаю.
Она покачала головой.
– На это мне нечего ответить, барон. Я могу лишь повторить, что тебе необходимо вернуться в Вигентау, быть осмотрительным и беречь нашего сына. Я постараюсь помочь чем только сумею, но мне подвластно не все, чего я бы желала.
– Ты отсылаешь меня. Не хочешь говорить прямо, но я понимаю – больше не нужен тебе… Я отныне не муж и не возлюбленный и вряд ли стану им снова, – тяжело проговорил Рихард. – Пусть так. Но ты…
Он хотел сказать еще что-то, но и слово, и мысль изменили ему. Анастази не отвечала и оставалась недвижной. Не спорила, не гневалась, не опровергала – и от черной уверенности, крепнущей в душе, становилось холодно и пусто.
Никем не тревожимый, огонь в камине то утихал, то разгорался с новой силой. Странные тени ложились на стены, шпалеры и стол, где так и остались неубранными блюда со сладостями и кувшины с вином. На лавке возле огня примостилась раскрытая игральная дощечка – судя по всему, играющих прервали как раз когда лиса наконец-таки загнала в угол строптивых гусей…
Взгляд всегда цепляется за мелочи, когда разум не в силах совладать с затруднением…
– Послушай! – Анастази почти вскрикнула, словно внезапно пришедшая мысль необычайно встревожила ее. – Я подумала… Возможно, я дала тебе дурной совет. Не езди в Вигентау! А если и поедешь, не задерживайся там надолго… Нет, лучше не являйся туда вовсе!.. – она схватила его за руку. – Рихард, верь моим словам! Отправляйся в Тремм, а еще лучше – в Эрлинген или так далеко, как сможешь…
– Разве не будет это выглядеть как бегство человека, которому есть что скрывать?
– Будет. Но если ты окажешься в тевольтском подземелье, этим непременно воспользуются твои враги – а их немало. Не хочешь же ты, чтобы в Вигентау взялся хозяйничать королевский распорядитель, какой-нибудь фон Реель?.. Пройдет время, гнев короля утихнет…
– А ты постараешься сделать так, чтобы это произошло побыстрее, не так ли?! Должно быть, ты забыла, с кем говоришь!
Он сразу же пожалел об этих, от отчаяния вырвавшихся словах, но Анастази приняла их иначе, чем он ожидал: теперь во взгляде ее читалась вызывающая дерзость.
– Если и так, то что с того, барон?.. Ах да, я и забыла – ты самый несносный упрямец из всех, кого мне когда-либо приходилось встречать, и ни малейшего представления не имеешь о том, что такое необходимость и здравый смысл!
Казалось, эта короткая речь вытянула из нее все силы; она умолкла на полуслове и смотрела на мужа сверкающими то ли от гнева, то ли от слез глазами.
Рихард тяжело оперся ладонью на стол; поднялся на ноги.
– У меня только одна просьба к тебе, баронесса – позаботься об Иоганне Келе. Если ему суждено умереть, то хотя бы не на проезжей дороге.
– Воистину, мир перевернулся, да и мы вместе с ним, если ты, барон, говоришь мне об этом – как будто сама я бы не догадалась! Погоди… Куда же ты?
– Я скорее заночую под виселицей, чем останусь здесь хотя бы до утра.
Анастази вскочила, шагнула вслед за ним – и, пошатнувшись, как будто ей сделалось дурно, остановилась.
– Прости меня, – прошептала она. Слезы текли по ее лицу. – О, как бы я хотела любить тебя по-прежнему! Как бы все тогда было легко…
Каждым словом она хлестала его наотмашь, как плетью – а лучше бы плетью!..