Теперь у нее хватило наглости не пускать мужа в его собственную спальню, и тем не менее он торчит здесь и предается мрачным мыслям над стаканом, понимая, что его больше не тянет к толстой краснощекой барменше. Как видно, пристрастился к брезгливому изяществу своей супруги.
Да, это, может, и так, но не мог же он пристраститься к ее целомудрию?
Даже ром, затуманивший мозги н немного расслабивший натянутые нервы, не мог заставить его смириться с такой невероятной вещью.
Тем не менее еще до наступления полуночи Гилберт снова сел на лошадь и отправился домой. Ночь была тихая, мягкая, в воздухе ощущалось тепло раннего лета. Путешествие немного охладило его голову, но он все еще не избавился от напряжения и не находил себе места. В сознании его теснились одни и те же образы — мягкие груди, стройные ноги. Волосы рассыпаны по подушке. Губы ищут его губ. Проклятие, проклятие, проклятие!
В тот момент, когда он медленно подъезжал к дому, один из этих мысленных образов предстал перед ним во плоти. Несомненно, это была фигура, прогуливающаяся по саду. Юджиния!
Юджиния, встревоженная, разыскивающая его…
Гилберт соскочил с лошади, накинул уздечку на столб возле ворот и не совсем твердыми шагами пошел через лужайку — ром ударил ему в ноги.
Фигура двинулась дальше за кусты и исчезла. Нет, вон она тихонько идет по веранде, в тени.
— Погодите! — прошипел Гилберт, и фигура резко остановилась. Он увидел бледное пятно обращенного к нему лица.
Какая-то женщина в длинном халате, белокурые волосы падают на плечи.
— Было жарко, мне не спалось, — прошептала Молли Джарвис.
— И мне тоже, — сказал он.
Они стояли совершенно неподвижно на расстоянии нескольких шагов друг от друга.
— Я слышала, как вы уезжали, — сказала Молли.
— И поэтому вы не могли уснуть.
Это было утверждение, а не вопрос.
— Нет, нет, мне было жарко. Лето в этом году раннее.
Гилберт сделал одно быстрое, инстинктивное, неизбежное движение.
— Лето уже наступило, — сказал он, сжимая в объятиях теплое мягкое тело и отыскивая среди прядей разметавшихся волос губы.
— Пойдемте к вам в комнату, — сказал он спустя некоторое время. — Мы не можем оставаться здесь.
— Там Рози, — запротестовала она.
— Она не проснется.
В его затуманенном мозгу пронеслось: если бы она выпустила его руку, он мог бы прийти в себя. Но руки переплелись, и ее пальцы были такими же цепкими, как и его. Гилберт слышал учащенное дыхание Молли.
Балконные двери, которые вели в маленькую комнату в конце веранды, были открыты. Небольшой настороженно бодрствующий участок его мозга отметил, что соседняя комната — молочная кухня. Никто их не услышит.
Им оставалось только сорвать с себя одежду: ему — рубашку и брюки, ей — просторный халат и ночную рубаху, которую она сбросила к ногам.
Гилберту казалось, что никогда прежде он не оставался наедине с женщиной. Чувства его были свежи, удивительны и чудесны. Он уже забыл, какой восторг охватывает душу, когда слышишь крик наслаждения, вырывающийся из уст женщины.
Потом она так долго молчала, что он подумал — наверное, заснула.
— Молли!
— Да, любовь моя.
— Я всегда вас хотел, но старался не верить в это.
— И я тоже, — сказала она просто. — Что мы будем делать?
— Любить друг друга.
Она шевельнула головой:
— Перестаньте перебирать пальцами мои волосы. Я от этого теряю сознание. Я хочу сказать — как быть с госпожой?
— Она заперлась от меня сегодня вечером, и, думаю, вы это знали.
— Я слышала… Я боялась.
— Вы не зря боялись.
— Я не могу предавать хозяйку в ее собственном доме.
— Теперь уже поздно говорить об этом, — сказал он без всякой иронии.
Гилберт целовал ее лоб, кончик носа, шею, склонялся все ниже к ее груди. Молли не смогла удержаться и вздохнула от удовольствия.
— Нам надо поговорить, любимый.
— Не сейчас. Ребенка разбудим. Вы сами сказали.
Она тихонько засмеялась, но не стала возражать.
— Завтра ее можно будет перевести в другую комнату, — сказал Гилберт. — Она уже достаточно большая. Кит спит один.
— Завтра, но сэр…
— Да перестаньте вы называть меня сэром. Вы красивая женщина, Молли. И вы так же изголодались, как и я.
Она просто кивнула в знак согласия.