— Вы, как всегда, совершенно правы. — Гилберт встал. — Я пришлю столяра починить ваш стол. Мне жаль, что я его поломал.
Юджиния быстро наклонила голову. Он боялся, что она пытается скрыть слезы. Ему было очень неловко. Естественным было бы обнять и поцеловать ее, но в сознании еще слишком свежа память о другой женщине в его объятиях. Пусть Юджиния, такая холодная и исполненная достоинства, постоит немного на своем пьедестале.
При максимальной осторожности и осмотрительности есть полная возможность устроить так, чтобы обе женщины были счастливы. Или по крайней мере довольны своей судьбой. А разве может вообще человек надеяться на что-то большее?
Он быстро чмокнул склоненную шею жены. Сегодня его душевное здоровье, как никогда, было связано с виноградником. Вчера он заметил на лозах, привезенных из Малаги, следы мохнатой гусеницы. Надо будет перебрать каждый листочек. День был многообещающий — ясный и солнечный.
Он уже достаточно времени уделил женщинам и их проблемам. Пока хватит. Гилберт вышел, насвистывая, пересек двор возле кухни и даже головы не повернул.
Оставшись одна, Юджиния больно закусила губы. Чего она, собственно, ожидала? Сцена примирения прошла прекрасно, не так ли? Гилберт был великодушен, хотя и нечрезмерно, и, кажется, простил. Пойти дальше было бы фальшью, не мог этого допустить мужчина с его гордостью. Да и со стороны такой женщины, как она, было бы фальшью признаться, что после того, как вчера она заперла свою дверь, ей вдруг по непонятной причине захотелось, чтобы он все-таки ворвался к ней.
Сжавшись, она изнутри прислонилась к двери, ощущая во всем теле какую-то странную боязливо-восторженную дрожь. Он был просто великолепен в своей ярости. Когда Гилберт начал пинать ногой ее стол, она почувствовала сильнейшие рези в животе, а когда перестал дубасить кулаками в дверь, просидела несколько часов в темноте, говоря себе, какая ужасная вещь — насилие. Подобная сцена никогда не должна повториться.
Однако при всем том в Юджинии совершилась какая-то странная метаморфоза. Она неотступно думала о том, каково это испытать, как тугой узел гнева в его теле распускается, а место его заполняет нежность — нежность, которую, в этом она была уверена, она могла бы пробудить к жизни. Только бы Гилберт предоставил ей такую возможность. Однако пока что, по всей видимости, он не собирался освобождаться от своего праведного гнева. Придется ей проявить терпение.
Ну что ж, это ей по силам, и времени более чем достаточно — вся жизнь, как ее собственная, так и его.
Конечно, особого уважения к самой себе Юджиния не испытывала. Письмо, которое она должна написать Колму, краткое и жесткое, как ни смотри, — чистейшее предательство.
Выводя строки этого письма, она плакала от стыда и горя.
«Я убедилась, что в конечном итоге не способна на раздвоенное существование. Простите меня, дорогой Колм. Сможете ли вы когда-либо меня простить? Случилось нечто такое, что заставило меня осознать: мне необходимо попытаться стать цельной и чистой сердцем. Это мой долг по отношению к моему мужу и моему ребенку. Наша затянувшаяся связь не может получить никакого реального завершения. Мы позволяем самим себе превращаться в плод нашего воображения, мечту…»
— Мне не нравится эта комната, — заявила независимым тоном Рози. — Почему мою кровать поставили здесь, мама?
— Потому что ты теперь большая девочка, — спокойно ответила Молли. — Ты будешь рядом с Фиби. Тебе ведь нравится Фиби, верно?
— Мне всегда придется спать здесь?
Молли взглянула на удивительно смышленое лицо дочки. Недостаток миловидности природа компенсировала в этом ребенке сообразительностью. Молли всегда огорчало, что Рози так похожа на беднягу Харри: ведь она девочка — и хорошо бы ей быть покрасивее. Но сейчас она начинала думать, что умная головка, быть может, полезнее красоты. Иначе Рози и впрямь, возможно, придется всю жизнь проспать в узкой комнатенке в помещении для прислуги. Австралия — великая страна с неоглядными горизонтами. Тот, кто сейчас ниже всех в обществе, может подняться надо всеми.
— Нет, тебе не всегда придется спать здесь, родная.
— Кит не будет знать, где я нахожусь.
— Так возьми и скажи ему.
Девочка плотно сжала губы — этой гримасой она пользовалась, когда хотела удержаться от слез. Она редко плакала, но замыкалась в каком-то собственном мирке, где не было нужды в слезах. Молли считала ее странным, непонятным, слишком взрослым для ее возраста человечком. Она горячо любила своего ребенка и была преисполнена решимости сделать все, чтобы возместить дочери несправедливость судьбы — столь неудачный «выбор» родителей. Сейчас девочка обиделась на то, что ее удалили из комнаты матери, но это все равно должно было в скором времени произойти. Сегодня Молли трудно было целиком сосредоточиться на необходимости щадить чувства Рози. Ее саму обуревали слишком сильные чувства.