На днях вечером с миссис Эшбертон произошел несчастный случай: она наступила на подол собственной юбки и упала с лестницы. Она сильно испугалась, но, к счастью, не пострадала. Боюсь, она находилась в таком состоянии, что не могла достаточно твердо держаться на ногах, и потому, собственно, и упала. Но Гилберт говорит: и слава Богу, что так, потому что люди в этом состоянии падают настолько мягко, что избегают переломов костей.
И все-таки я, безусловно, предпочла бы почаще видеть ее трезвой. Переносить ее довольно трудно; тем не менее она должна оставаться здесь — мы в большом долгу перед ней».
Комната Молли подверглась новому вторжению лишь после окончания сбора винограда. Она лежала ночь за ночью, иногда спокойно, иногда в полном отчаянии. Бывали моменты, когда в ее голову закрадывалась мысль, уж не забыл ли хозяин о том, что когда-то был у нее. А может, у него вообще такая манера обращаться с женщинами, с которыми он вступает в случайную связь; сознательно демонстрировать, что он начисто забыл о самом их существовании?
Ему приходится считаться со своей совестью, говорила себе Молли. Он помирился с женой и ведет себя столь же честно, как и большинство мужчин. Но в глубине души она никогда не сомневалась, что он снова придет.
Когда однажды ранним утром он скользнул к ней в постель, от него сильно пахло вином, выпитым по случаю успешного сбора винограда, и у него не было времени для разговоров.
Он просто с жадностью овладел ею, а затем крепко уснул. Ей пришлось разбудить его, как только начало по-настоящему светать. Она говорила шепотом: надо идти, пока никто из слуг еще не поднялся.
Хозяин начал одеваться, еще не проснувшись как следует.
— Черт побери, — жалобным тоном приговаривал он.
Молли помогала ему нащупывать пуговицы и застегивала их. Обвив руками его шею, страстно поцеловала в губы.
— Молли, а вдруг у нас будет ребенок?
— Тогда я уйду отсюда.
— Нет!
Его пылкий протест заставил ее улыбнуться, но в то же время она с трудом удерживалась от слез.
— Это маловероятно. Когда я рожала Рози, что-то было не совсем так, как надо. Доктор сказал, я могу считать себя счастливицей, если снова рожу. Счастливицей! — Она заставила себя тихонько рассмеяться.
Он поцеловал ее сзади в шею, на этот раз уже с нежностью:
— Бедная моя Молли! И вам некому было рассказать.
— Это совершенно не важно.
— Нет, важно. Важно! Молли, я все время боролся с собой, старался не допустить…
— Я знаю.
— Но вы же никогда словечка мне не сказали.
— А что я могла сказать?
— Вы редкая женщина — ну разве не правда?
— Ладно, не будем сейчас об этом. Вам надо поторапливаться.
При тусклом утреннем свете она видела шутливо-вопросительное выражение его глаз.
— Вы знаете, что я опять приду, правда?
— Да, знаю.
— И для вас этого достаточно?
— Но ведь ни на что другое я рассчитывать не могу, не так ли?
Он засмеялся:
— Я вижу, вы перевели Рози в другую комнату. Вы просто сокровище. Вы готовы были бы умереть ради меня, Молли?
— Вы, наверное, шутите.
— Ничуть. Мне всегда хотелось, чтобы женщина сказала мне эти слова. Конечно, не надо приводить их в исполнение. — Он торопливо потрепал ее по плечу и легонько оттолкнул от себя. — Я пошел!
Когда дверь тихо закрылась, она прислонилась к ней, прильнув горячим лбом к прохладному дереву.
— Да, я готова ради рас умереть, — прошептала она.
Встревоженные молодые женщины сидели рядышком на жесткой скамье. Им сказали, что миссис Мэссинхэм ждут с минуты на минуту. Ей нужна гувернантка для ее маленького сына. Всякая девушка, получавшая место в Ярраби, понимала, что ей повезло. Не считая Правительственного дома, это был самый роскошный дом во всей округе, а миссис Мэссинхэм славилась как самая добрая госпожа. Хотя, конечно, и строгая. Она требовала от своих слуг добродетельности и безупречного поведения…
Девушки перешептывались между собой. Эмми Доусон и Минни Хиггинс прибыли всего неделю назад по программе эмиграции, рассчитанной на то, чтобы доставить в колонию порядочных молодых женщин, которые смогли бы там работать и стать женами многочисленных холостых поселенцев. Остальные девушки, к сожалению, в свое время приехали сюда не по своей воле: одна из них была ссыльной, уже получившей свободу, две другие — условно досрочно освобожденные.
Само собой разумеется, для Ярраби больше всего подходили Эмми Доусон или Минни Хиггинс. Все знали, что, при всей своей доброте, миссис Мэссинхэм не любила ссыльных, хотя ее собственная экономка в свое время тоже была из них.