Она немного посопротивлялась, но он лишь смеялся в ответ.
— Что случилось? Пытаетесь убежать от меня?
— Кто-нибудь может войти.
— Ну и пусть!
Она не находила ничего приятного в том риске, которому они себя подвергали, предаваясь незаконной любви. От ощущения вины она освобождалась только тогда, когда они находились у нее в комнате, крепко заперев дверь и сбросив с себя одежды. Тогда их страсть оказывалась такой же неодолимой, как пожар, охвативший кустарник при свирепом ветре.
Но Гилберт получал удовольствие от этих украдкой перехваченных поцелуев и ласк. Так, например, у него была озорная привычка тихонько подойти к ней сзади в кухне, приподнять завитки волос и поцеловать в шею — и это в то самое время, когда в любую минуту могла войти одна из служанок. Или же он хватал Молли за талию и начинал кружить, со смехом наблюдая, как лицо ее заливается краской.
Она жила в постоянном страхе, зная, что, если госпожа когда-нибудь узнает о ее вероломстве, ей придется покинуть Ярраби.
Так велит честь — единственное, что до сих пор поддерживало Молли в жизни. Но это означало бы полный конец. А Гилберт из-за своего безрассудства натворит беду, да она готова убить его…
Убить его? Увидеть, как жизнь будет оставлять это сильное, энергичное, прижимающееся к ней тело, в котором пульсирует кровь? Живая картина, которую нарисовало воображение, заставила Молли содрогнуться. В отчаянии она вздохнула, чувствуя, как слабеет в его объятиях.
— В чем дело, родная?
— Я вдруг представила вас мертвым.
— Мертвым? Что за болезненная фантазия?! Я очень далек от этого, уверяю вас. Позвольте-ка я продемонстрирую, что я имею в виду.
И тогда от двери донесся голос миссис Эшбертон. Хриплый, шокированный, но, как ни странно, ничуть не удивленный.
— И вам не стыдно обоим?
Гилберт так внезапно вскочил, что Молли чуть не свалилась на пол. Она в одно мгновение овладела собой, поспешно привела в порядок юбки и начала торопливо застегивать предательские пуговицы лифа.
— Доброе утро, миссис Эшбертон. Что-то вы нынче рано спустились вниз, — сказал Гилберт.
— Чересчур рано для вас, а?
Сама миссис Эшбертон выглядела не слишком достойно: волосы растрепались, глаза налились кровью, ночная рубашка на огромной груди обвисла.
— Что вам угодно? — Гилберт уже опять обрел свою профессиональную самоуверенность, чтобы позволить себе отвечать чуточку нетерпеливо этому выжившему из ума старому существу с вылезающими из орбит глазами. Чего ради ей понадобилось войти так неожиданно? — Разве Эмми не принесла вам завтрак?
— О да. Обо мне не забыли. Этого я сказать не могу, вы всегда хорошо заботились обо мне. Обращались со мной как со своей родной матерью, Гилберт Мэссинхэм, болван вы этакий!
— Болван?! — Глаза Гилберта угрожающе сверкнули.
— Я могла бы обозвать вас и похуже. Бесчувственный. Неотесанный. Имейте любовниц, если вам это необходимо, а я думаю, вам действительно это необходимо. Но не под одной же крышей с вашей собственной женой.
Молли шевельнулась. Дрожащий палец миссис Эшбертон был устремлен в ее сторону.
— Отправляйтесь назад в кухню, где вам и надлежит быть. Если у мистера Мэссинхэма осталась хоть капля здравого смысла, он пошлет за вами позднее и велит убираться из дома.
Молли позволила себе бросить тревожный взгляд на Гилберта. Ему удалось подать ей успокаивающий знак, едва заметно кивнув головой. Он весь покраснел и с трудом держал себя в руках, зная, что, если выйдет из себя, старой даме придется худо, несмотря на всю ее воинственность.
Однако Гилберт все еще сдерживался, пока Молли уходила. Чуть замешкавшись в дверях, женщина успела услышать, как он со спокойной рассудительностью сказал:
— Послушайте-ка, миссис Эшбертон, что это за дикие речи про любовниц единственно на том основании, что вы застигли меня целующим мою экономку? Я всегда считал вас житейски искушенной женщиной. Но даже если вас так же легко шокировать, как какую-нибудь старую деву, какое вы имеете право диктовать мне, что я должен делать в собственном доме?
— Простите, не в вашем, а в моем доме, — поправила миссис Эшбертон.
— Вашем?!
— Вряд ли без моей помощи он мог бы все еще оставаться вашим. Разве не так? А если я прекращу эту помощь, если я потребую, чтобы вы вернули мне всю сумму, которую я вам ссудила и которая составляет ныне девять тысяч фунтов, где вы тогда будете, великолепный дамский угодник?
— Вы не можете рассчитывать, что я отнесусь к этой угрозе всерьез.