— И всегда буду. Не печальтесь, любовь моя.
Конечно, она вечно ждала, конечно, она всегда была рядом. Эти часы с ним были для нее райским блаженством. Но ведь никто не может наслаждаться райским блаженством бесконечно. И кто станет совершать такую глупость — отравлять его какими-нибудь невыполнимыми требованиями? Она слишком настрадалась за свою жизнь, чтобы рисковать, лишиться этой нежданной-негаданной благодати.
Впрочем, Молли была достаточно человечной, чтобы желать для своей дочери чего-то большего.
Когда осенью с деревьев начали опадать листья, сметать их было некому. Пибоди умер. Старика нашли в его хижине с лицом, обращенным к потолку, и с широко открытыми глазами, в которых навсегда угас свет. Никаких признаков страданий на лице… Он ушел так же легко, как лист, падающий с дерева.
О нем мало что знали. Он мечтательно рассказывал о пышных садах Англии, где когда-то работал, но, возможно, все это были фантазии. Он никогда не упоминал о своей семье и даже не называл своего имени.
Единственное, что можно было написать на его надгробии, это: ПИБОДИ, САДОВНИК.
Юджиния считала, что ему это понравилось бы так же, как миссис Эшбертон пространный панегирик, начертанный на ее памятнике.
Юджиния сильно тосковала по старику. Его сухопарая согбенная фигура, маячившая вокруг, была такой же принадлежностью сада, как ее белые розы. Настоящим памятником Пибоди стал сад. Он прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как жимолость добралась до самого верха столбов, подпирающих веранду, как рододендроны закрыли вид на голую бесплодную землю возле загонов, для чего, собственно, они и предназначались, и как сирень и ракитник разрослись с пышностью каких-нибудь тропических растений. Вечнозеленый бордюр находился в прекрасном состоянии. Кустики ирисов отражались в пруду. Стаи зябликов с ярким оперением плескались в птичьей ванночке. Ими особенно восхищалась Люси. Франжипани испускали сладкий аромат, на заднем плане полыхали красно-оранжевым пламенем местные огненные деревья.
Но главную гордость Пибоди составляли розы. Он частенько прохаживался мимо решетки для ползучих роз, утверждая, что лучше них не найдешь во всем Новом Южном Уэльсе.
«Когда вы вдохнете запах этих чайных роз, вы вспомните меня, миледи», — частенько говаривал он в последнее время. Единственный с его стороны намек на предчувствие близкой смерти…
Заменить Пибоди было некем. Юджиния заикнулась было о Джемми Макдугале, но тут же получила отказ:
— Я десять лет обучал этого парня виноделию. Превратить его в садовника?! Глупости!
Хотя Гилберт радовался растущей славе сада Ярраби, ничто не должно было затмевать его виноградника.
— Найдите хорошего парня в Парраматте. Это не должно оказаться особенно трудным.
Но заменить Пибоди было и в самом деле некем, хотя Юджиния нашла довольно приличного на вид бессловесного молодого человека, прибывшего на одном из последних судов с эмигрантами. Его звали Авдий Уайт. Не успев прожить в Ярраби и недели, он начал выразительно поглядывать на Эмми, а та выискивала бессчетные поводы пройти по делу через сад. Впрочем, это не должно было вызывать тревогу. Юджиния предложила: поскольку ссыльные уезжают — ив настоящее время осталось всего двое мужчин, отбывавших длительные сроки, — их хижины следует отремонтировать и превратить в порядочные жилища для супружеских пар или одиноких мужчин, желающих навсегда остаться в Ярраби; таких как Том Слоун и Джемми Макдугал.
Если вспыхивающие от смущения щеки Эмми предвещали скорее замужество, она могла бы просто перебраться из своей комнаты во флигеля для прислуги в удобный домик. Кое-кто из ссыльных разбил вокруг своих домов маленькие садики и проложил аккуратные дорожки. Время смягчало все, что окружало Ярраби, и теперь строения гармонировали с пустынными землями вокруг.
Казалось, чуть ли не полвека прошло после той страшной ночи, когда Гилберт вошел в дом в рубашке, запачканной кровью.
Кит учился в последнем классе школы. Аделаида, с прискорбием констатировала Юджиния в своих письмах Саре, стала настоящим сорванцом. Отец всячески ее баловал. Ему больше нравилось, когда она ездила на своем пони верхом, а не сидя на нем боком, как подобает леди. Остается только ждать, говорила Юджиния, что он позволит дочери носить брюки! Он также всячески поощрял ее прогулки с ним по террасам виноградника или приглашал присоединиться к нему в погребе, когда разливали вино в бочки или по бутылкам. Девочка возвращалась домой в платье, закапанным красным виноградным соком; лицо у нее загорело и покрылось веснушками, так как, едва выйдя из дома, она позволяла своей шляпе сваливаться на шею.