В последний вечер все отправились спать поздно. Позже всех ушла к себе Молли. Но зато ей удалось нафаршировать цыплят; большой, сочный темно-коричневый фруктовый торт был вынут из печи и остывал; в кухне наведен полный порядок. Она с минутку постояла, удовлетворенно оглядывая заполненный хорошим запасом продуктов погреб. До сих пор Молли не забыла ужасные полуголодные годы, которые ей пришлось пережить после прибытия в Австралию. Созерцание еды доставляло ей почти сладострастное удовольствие.
— Выглядит отменно, — неожиданно раздался позади нее голос Гилберта. — Неужели мы все это проглотим?
— Думаю, что большую часть во всяком случае. Может, я заготовила лишнее?
— Лучше слишком много, чем слишком мало. Меня никто никогда не упрекнет в скаредности. — Он поднял тяжелый валик волос, прикрывающий ее шею, и прижался губами к теплой коже. — Да и вас никогда в этом не упрекнут.
Она отпрянула от него.
— Я вам говорила — только не здесь! Кто-нибудь может войти.
Гилберт тихонько рассмеялся:
— Мне нравится, как вы отскакиваете в сторону.
— Ах, перестаньте рисковать. Нам слишком долго везло. Я начинаю бояться.
— Тогда идите к себе в комнату. Я приду к вам через несколько минут.
— Как? Сегодня ночью?
— Завтра ночью я не могу. Буду пить портвейн с Его превосходительством. Кроме того, у меня есть для вас подарок.
— Подарок?
— Вы ведь никогда ни о чем не просите, верно?
— Я не имею на это право. Я и без того виновата.
— Не надо так говорить. Отправляйтесь к себе.
Подарком оказался фермуар из аметиста и жемчуга, который Гилберт повесил на шею Молли, сидевшей уже полураздетой в постели. Фермуар лег меж ее грудями, и Гилберт сказал, что именно там, на ее нагом теле, он и хотел бы всегда его видеть. Молли хотелось отказаться от подарка, сказать, что она не из таких любовниц. Однако вместо этого она насмешливо заметила:
— И когда же я смогу носить подобную вещь?
— Когда мы будем с вами вместе. Я знаю, что вы не можете носить его на глазах у всех. Но мне хотелось что-нибудь вам подарить. Разве вы не можете любоваться им в одиночестве, исподтишка?
— Исподтишка? — Глаза ее метнули молнии.
— Я, наверное, не так выразился. Слишком глуп, чтобы подбирать подходящие слова, но я буду разочарован и обижен, если вы откажетесь от него. Вы примите его, скажите?
Она ответила полукивком, невольно думая про себя, что, хотя ожерелье очень миленькое, это всего лишь аметист. У госпожи — бриллианты… Нет, она не отвергнет подарка, хотя ей и очень хочется это сделать. Она сохранит его для Рози.
Люси не верила собственным глазам.
— Адда, не может быть: ты зачесываешь волосы наверх!
— А что еще я, по-твоему, делаю? — спросила Аделаида, искусно втыкая шпильки в рыжевато-золотые локоны над ушами.
— Но ты попросила разрешения? Тебе еще нет шестнадцати.
— Жизнь была бы страшно скучна, если бы на все надо было испрашивать разрешение, — Аделаида поворачивала голову и так и эдак, критически изучая свое отражение в зеркале. — Особенно если знать, что вряд ли тебе его дадут. Ну вот, кажется, все. Как я выгляжу?
— Фактически совсем взрослой, — вынуждена была признать Люси.
— Эта прическа последний лондонский пик. Мы получили в школе кое-какие модные журналы.
— А в школе тебе позволяли зачесывать наверх волосы?
— Если нам этого хотелось, — беззаботно ответила Аделаида. — Во всяком случае, мисс Эннабел Чизем разрешала, ну а мисс Эстер — старая зануда. — Она потянула ворот своего белого муслинового платья. — Это детское платье, — заявила она. — Мне очень хочется сделать вырез поглубже, если я это сделаю… — Глаза ее вдруг засверкали. — Ты ведь сможешь его обметать, да? Все только и делают что расхваливают твое умение управляться с иголкой.
Люси попятилась, глядя на сестру расширенными глазами: