— Я пытаюсь освободиться от этого…
Глаза женщин встретились. Что-то произошло между ними, а что именно Юджиния не могла установить, так как была в этот момент слишком утомлена и недостаточно проницательна. Она поняла только, что это нечто весьма знаменательное. Их жизни оказываются связанными воедино, подумала она, а хорошо это или плохо, решить не могла. Это попросту представлялось неизбежным. Но почему — на этот вопрос она также не могла ответить.
Тут миссис Джарвис, словно поняв опасность ситуации, вдруг снова превратилась в простую прислугу.
Она протянула Юджинии рюмку:
— Выпейте, мэм. Это снотворное, которое доктор Ноукс велел дать вам, если вы не сможете заснуть. Через пять минут вы уснете и ни звука больше не услышите.
Через полчаса Молли Джарвис на цыпочках снова вошла в комнату, чтобы проверить, спит ли хозяйка. Несколько минут она стояла, глядя на юное личико на подушке: длинные ресницы спокойно лежат на бледных щеках, слишком чувствительный рот уже не искажен напряженной гримасой.
Хозяйка производила впечатление крайне нежного создания. Как-то она выдержит предстоящее испытание? Брачная постель у нее, быть может, и мягкая, но койка роженицы у всех женщин одинакова. Может, ей даже придется и потруднее — очень уж хрупкая, узкобедрая.
Молли провела руками по своим сильным и пышным бедрам. Сегодня она впервые почувствовала, как ребенок шевельнулся в ней. На какое-то мгновение ее охватил настоящий восторг. Пусть ее дитя — каторжное отродье, она постарается обеспечить ему хорошую жизнь здесь, в Ярраби.
Когда она спустилась вниз, мужчины собирались разойтись по своим спальням. Она быстро прошла мимо открытой гостиной, надеясь, что никто ее не заметит.
Но в тот момент, когда Молли шла по коридору, чтобы пересечь двор и пройти к себе, она наткнулась на высокую фигуру, внезапно вышедшую из темноты. Чьи-то руки схватили ее, и чьи-то губы на мгновение прижались к ее губам. Затем она услышала смех хозяина, который продолжал шагать наугад, очень довольный тем, что сорвал чей-то поцелуй. Ему было все равно чей, так как все мысли были сосредоточены на одном — благополучно взобраться наверх и повалиться на постель рядом со своей женой.
Молли стояла неподвижно, из глаз ее вдруг хлынули слезы. С каких же это времен она не плакала? Трудно даже припомнить. И чего же она плачет сейчас, и из-за такой малости, как мимолетный безадресный поцелуй?!
Ответ был прост: потому, что Гилберт Мэссинхэм никогда о нем не вспомнит, а она никогда не забудет — об этом ясно говорила забурлившая в ней кровь.
«Так что здесь я нахожусь и здесь должна оставаться», — писала Юджиния спустя несколько дней Саре. Она имела в виду тот факт, что ей все еще велели лежать на диване в гостиной. Однако ее слова имели и некий скрытый, внутренний смысл, который должен был дойти до необыкновенно проницательной Сары. Она находится в этой стране, куда прибыла по своей доброй воле, а потому, невзирая на многие неприглядные стороны здешней жизни и постоянную тоску по родине, она должна как можно лучше приспособиться к окружающей обстановке. Она перестала покусывать перо и продолжила письмо:
«Я в полном восторге от того, что у нас будет ребенок. Гилберт тоже страшно рад. Когда он подходит ко мне, в глазах его поблескивает веселый огонек, и он говорит: «Поцелуйте папу». Доктор велел по утрам дольше лежать в постели, а днем — на диване в гостиной. Такой режим надо выдерживать в течение ближайших двух-трех недель — тогда все будет в порядке. Мне кажется, нашим гостям у нас понравилось, несмотря на то что хозяйка оказалась такой бездельницей. Все они уехали во вторник утром, но Гилберт пригласил миссис Эшбертон вернуться и пожить в Ярраби, пока ее сын будет исследовать глубинные районы страны. Он, по всей видимости, проникся большим расположением к этой болтушке, и ему также кажется, что мне, в моем положении, требуется общество веселого оживленного существа. Как будто вечные поиски пропавших вещей миссис Эшбертон и ее неумолчная болтовня могут поднять мое настроение!
Зима уже почти наступила, дни становятся короче. Гилберт очень занят: расчищает новые участки под виноградник, копает, устраивает канавы, сажает кусты, которые могут служить заслоном от ветра. Существует также вечная проблема — следить за тем, чтобы наши работники, принадлежащие к весьма своеобразной категории наемных рабочих, трудились честно. Каторжная колония — очень тяжелое место, и я часто понапрасну трачу время на то, что мечтаю, как было бы хорошо, если бы не было каторги. Однако мне не следует продолжать в этом духе. Гилберт не любит, когда я рассуждаю о политике…»