В середине зимы в доме поселилась миссис Эшбертон. Она привезла с собой столько сундуков, что можно было подумать: гостья собирается остаться здесь навсегда.
После шума и суеты Сиднея Ярраби, по ее словам, — просто сущий рай. Не надо было ей переезжать к сыну в Австралию. Старой женщине требуются покой и тишина. Если Годфри найдет в глубине австралийского материка золото или его соблазнит какая-нибудь другая привлекательная сторона тамошней жизни, она с места не сдвинется.
Миссис Эшбертон уселась поудобнее в своем кресле — точь-в-точь толстая наседка, распростершая крылышки над прочным и удобным гнездом.
— Во всяком случае, обещаю остаться здесь, пока не появится на свет ваш младенец.
Опять создалась та же ситуация, что на «Кэролайн»: круглая фигура, закутанная в развевающиеся шали и, словно шарик, катящаяся всюду следом за Юджинией, и жалобный голос, неизменно повторяющий:
— Подождите меня, дорогая! Куда вы так торопитесь? Вам хочется побыть одной? Вы поэтому закрыли дверь? Но в вашем положении слишком много быть в одиночестве не очень-то полезно. Ваша матушка обязательно сказала бы вам об этом. А поскольку ее здесь нет, это говорю вам я.
Или:
— Право же, Юджиния, я решительно не понимаю, с какой стати вы держите этого грубияна Пибоди. Когда я даю ему какой-нибудь совет, он просто огрызается. Что же касается Джейн, вам не удалось добиться, чтобы она стала хоть капельку получше. Я нахожу также, что вы слишком много позволяете этой вашей домоправительнице. Не следует забывать, что она была ссыльной. Разве этим людям можно вообще доверять? И как она будет справляться со своими обязанностями, когда у нее родится ребенок?
Монолог длился нескончаемо, пока Юджиния не потеряла терпение.
— Это мой дом и мои слуги, миссис Эшбертон. Если вам так все не нравится, вас никто не держит.
Грудь старой дамы ходуном заходила от негодования, но житейская мудрость взяла верх над возмущением. Она нашла в себе силы сказать:
— Извините меня, дорогая. Я противная старуха, сующая нос в чужие дела. Когда я скверно себя веду, вы всегда должны мне на это указывать. Вы ведь знаете, я люблю вас и Гилберта. Вы для меня все равно что родные дети.
— А потому вы ведете себя как свекровь, — заметила Юджиния. — Но мне кажется, бывают же на свете и милые, симпатичные свекрови.
— Вы меня такой не считаете?
— Глупая вы женщина! Зато муж мой считает, если это может вас утешить. Но ведь ему не приходится целыми днями выслушивать ваши критические замечания.
Миссис Эшбертон кротко кивнула:
— Вы совершенно правы, Юджиния. Я рада, что мы вот так поговорили с вами. Теперь, когда я почувствую, что мне хочется что-то покритиковать, я попридержу язык. Вот увидите.
Юджиния была уверена, что ничего похожего не увидит. И все-таки она была расположена к этой надоедливой старой женщине, Гилберт же и в самом деле ее любил или по крайней мере говорил, что любит.
Тянулись одна за другой недели, заполненные спокойными занятиями — шитьем детских одежек, сочинением еженедельных длинных писем Саре, наблюдением за тем, как Пибоди вскапывает землю под бордюры и разбивает сад, который весной должен расцвести, прогулками, посещением по воскресеньям церкви и визитами к миссис Бурке, жене нового губернатора майора Бурке. Они прибыли совсем недавно — Бурке сменил губернатора Дарлинга. Миссис Бурке прониклась большим расположением к Юджинии и с удовольствием приглашала ее на свои неофициальные чаепития. Вечерами миссис Эшбертон и Гилберт беседовали, а Юджиния как сквозь сон их слушала. Теперь, когда в доме появилась не умолкающая ни на минуту миссис Эшбертон, уже не приходилось выискивать темы для разговора. Впрочем, был в этой ситуации и свой недостаток: возможность использовать длинные зимние вечера, чтобы поближе узнать мужа, отодвигалась.
Поговорить наедине удавалось только в спальне, а к тому времени, когда они туда поднимались, Юджинии вновь приходилось бороться со столь знакомыми ей психологическими предубеждениями, хотя ранее преследовавший ее кошмар стал теперь менее острым, а Гилберт, в связи с ее беременностью, обращался с ней очень осторожно. Он боялся причинить вред ребенку.
И вот наступила весна и та роковая морозная ночь.
Жестокий мороз в конце зимы был одной из опасностей, подстерегающих виноградарей. За все время существования виноградника Гилберту лишь однажды пришлось иметь дело с сильным морозом. Впрочем, тогда холод был не таким уж жестоким, и, разложив достаточное количество костров, он сумел спасти большую часть своих лоз.