— А вы думаете, она пойдет за вас? — услышал Гилберт свой натянутый, недружелюбный голос.
— Вряд ли в этом приходится сомневаться. Дело вовсе не в моих личных чарах. Я просто полагаю, что такая женщина, как она, хочет, чтобы у ее ребенка был дом.
— У нее и так есть дом.
— В каком-то смысле — да, сэр. — Серьезные глаза на закопченном лице внимательно уставились на Гилберта, заметили в выражении лица хозяина какую-то тревогу, и в голосе Тома тотчас же зазвучали нотки раскаяния. — Мне не следовало в такой момент говорить о своих делах. Не знаю, как это меня угораздило. Наверное, потому, что вы упомянули про Йеллу.
Гилберт быстро зашагал к дому:
— Вот у Йеллы имеется ребенок, по отношению к которому у вас есть обязательства. А миссис Джарвис никакого отношения к вам не имеет.
Юджиния ждала у входа. Она куталась в халат, и вид у нее был растерянный.
— Гилберт, пожалуйста, поторопитесь… — Она замолчала, увидев закопченное лицо с белыми дорожками от слез на щеках. — Гилберт, неужели так плохо?
— Как — так?
— Вы… У вас следы… на щеках…
— И вы бы заплакали, если бы увидели то, на что пришлось смотреть мне, — ответил он резко. — Что вы делаете здесь, на холоде? Вы даже не одеты. Идите назад в постель. Я не хочу лишиться сына в придачу к винограднику.
Она рванулась к мужу, похоже собираясь его обнять, несмотря на то что он так грязен и растрепан. Но, услышав эти слова, попятилась; лицо ее застыло.
— Я хотела только сказать вам, что кто-то должен отправиться в Парраматту за врачом.
Миссис Джарвис рожает. Миссис Джарвис, Том Слоун, погубленный виноградник, чувство страшного изнеможения — все смешалось, и тут же Гилберта пронзила мысль: кажется, только что он не захотел обнять жену и отверг ее первый действительно искренний порыв.
Не вовремя все получилось. Все не так. И вот теперь Молли Джарвис, слишком напряженно трудившаяся для него, вероятно, потеряет своего ребенка. Тогда она сможет без каких-либо помех выйти замуж за Слоуна.
— А давно начались роды? Есть у меня время почиститься? — устало спросил он.
— Я не знаю. С ней миссис Эшбертон. Она не впускает меня в комнату. — Лицо Юджинии исказилось от гнева. — Уж не такая я никчемная. Все вы слишком меня от всего ограждаете. Это просто смешно.
— Миссис Эшбертон совершенно права. Слава тебе, Господи, что она здесь, — отсутствующим тоном сказал Гилберт, затем повернулся и крикнул, чтобы кто-нибудь из служанок велел Мерфи седлать для него лошадь.
— Идите наверх, милая, — сказал он через плечо Юджинии. — Я только помоюсь и переменю пиджак. Я мигом вернусь.
— Гилберт, вы не сказали мне. Виноградник…
— Потом.
С каким-то тупым удивлением он осознал, что на свете есть, оказывается, что-то, требующее более неотложного внимания, чем его загубленные лозы.
Но за удивлением крылось чувство глубокого потрясения, истина, которой он в данный момент не желал смотреть в лицо: ни одна другая рожающая женщина, кроме его жены, не должна была бы отвлечь Гилберта от его собственной беды.
Юджиния считала этот день самым ужасным в ее жизни Достаточно было уже одних громадных участков виноградника, почерневших от мороза, и духа гнетущей грусти, воцарившегося в доме. Даже когда взошло солнце и заглянуло в окна, а день стал сверкающе красивым, все старались двигаться и говорить как можно тише, если не считать Эразма, который недавно подхватил одно из любимых восклицаний миссис Эшбертон: «Ну и дела, я вам доложу…» — и теперь без конца повторял его.
Юджинию преследовали два особенно тяжких момента, выдавшихся в течение дня. Один — это когда она встретила в дверях своего мужа, походившего на человека, только поднявшегося из угольной шахты. Его дикий измученный вид заставил бы ее отшатнуться, если бы не красноречивые белые следы от слез на щеках. Из-за них Гилберт выглядел таким беззащитным, что ей захотелось обвить его шею руками и прижать перепачканное сажей лицо к своей груди. Но он не заметил порыва жены, и поднявшаяся в ее душе волна пронзительной нежности умерла после короткого приказа отправляться назад, в постель. Внезапно она увидела, что ее брак нечто совершенно ничтожное; она для мужа — не более чем тело, которым он может пользоваться ночью, сосуд для вынашивания его ребенка, украшение для его дома. Эта мысль оказала на Юджинию прямо-таки парализующее действие, и она уже не чувствовала себя способной ни обнять его, ни разделить с ним гибель его виноградника. В замороженной тишине она наблюдала за тем, как Гилберт сбросил на пол спальни испачканную одежду, быстро надел чистую, а затем торопливо спустился вниз, чтобы вскочить на свою лошадь, которую подвели к парадному.