Она страстно, невыразимо тоскует по чему-то непонятному.
Но ведь у нее же есть ребенок! Что же это с ней, в самом деле?
Снова пришла пора сбора винограда, но на этот раз не ощущалось ничего похожего на всеобщее радостное возбуждение и искрометное веселье, парившее в прошлом году. Урожай был очень мал. Его собрали за два дня. К счастью, оказалось достаточно черного винограда, чтобы Гилберт мог отложить пять дюжин бутылок кларета, рассчитанных на хранение до совершеннолетия Кристофера. Он наклеил на бутылки этикетки с надписью «Ярраби. Кристофер, 1831», а после этого пришлось заняться сладким сотерном, с которым ему скучно было возиться и который он постарался как можно быстрее сбыть.
В будущем году будет небывалый урожай.
Как убедилась Юджиния, виноградарей не покидал в жизни неистребимый оптимизм.
Впрочем, благодаря щедрости миссис Эшбертон Ярраби ни в чем не ощущал нужды.
Вскоре после Нового года пришло трагическое известие: Годфри Эшбертон, умиравший от голода, кое-как дотащился до маленького городка Аделаида на южном берегу Австралии, в тысяче двухстах милях от места отправления экспедиции. Пока его личность была опознана, а весть о кончине дошла до матери, он уже несколько недель как покоился в могиле.
Миссис Эшбертон два дня не выходила из своей комнаты, а затем появилась, бодро заявив, что все это время страдала не столько от горя, сколько от скуки.
Она почти не знала Годфри, так как в шестнадцать лет он бежал из дома и сделался моряком. Он был заядлым любителем приключений, совершенно чужим ей человеком, а те черты его характера, с которыми мать успела познакомиться за год своей жизни в Сиднее, были ей мало симпатичны.
Теперь ее семья — это Юджиния, Гилберт и их прелестный малютка. Так решил сам Господь, и она рада подчиниться высшей воле.
Из уважения к традиции она будет носить частичный траур — черное с лиловой отделкой, — но не видит причин, по которым ей нельзя пойти вместе с Гилбертом и Юджинией на званый вечер, устраиваемый на следующей неделе в Правительственном доме. Сидеть дома в одиночестве и предаваться мрачным мыслям — кому от этого польза?
Совершенно неожиданно вечер получился весьма светским. На нем присутствовали две дамы, недавно прибывшие из Англии, и Юджиния не без насмешливой иронии над собой поняла, что на этот раз она оказалась в числе обитательниц колонии, с острым интересом слушающих известия о новейших модах. К своему удовлетворению, она выяснила, что ее платье из белого шелка, отделанное зелеными бархатными лентами, еще вполне сносно. Она была неравнодушна к нарядам, и ей вовсе не хотелось выглядеть серой и безвкусно одетой только потому, что Лондон и Париж так далеко отсюда. Кроме того, она находила, что вкус у двух новоприбывших дам отнюдь не безукоризнен. Не может быть, чтобы в модных магазинах на Бонд-стрит продавали платья с таким немыслимым обилием лент и бантиков и с такими преувеличенно пышными рукавами!
Юджиния подглядела веселую усмешку в глазах миссис Бурке и решила, что та думает совершенно так же.
— Вы, наверное, заметили, миссис Мэссинхэм, что эта страна становится идеальным местом для любителей пышно и ярко одеваться. Как вы думаете, чем это объясняется? Может, это своего рода компенсация за удаленность от цивилизации?
— А возможно, дело в том, что она привлекает людей, предпочитающих быть, как говорит пословица, большими лягушками в маленькой луже, — отозвалась Юджиния.
— Это очень зло сказано, — с явным удовольствием заметила миссис Бурке. — Вероятно, вы правы. Но я думаю также, что перед лицом таких громадных пространств человек чувствует себя очень маленьким. Поэтому, подобно здешним попугаям с их кричащим оперением, мы должны надевать на себя что-нибудь яркое, чтобы нас заметили.
Сама миссис Бурке была в наискромнейшем сером шелковом платье. Она выглядела усталой и бледной, и Юджиния заметила, что она, прежде чем снова начать обход гостей, часто присаживается отдохнуть. Ее муж, высокий, худой и выглядевший весьма импозантно в вечернем костюме, беседовал с мужчинами. Его интересовало лишь одно — благоденствие страны, — и он считал время, потраченное на комплименты дамам, пропавшим попусту, если вместо того мог хоть чем-то способствовать процветанию колонии.
До Юджинии доносились обрывки разговоров о выделении земельных участков, об увеличении производства зерна, о растущем значении сбора шерсти, о необходимости постоянного притока в страну эмигрантов желаемого типа — трудолюбивых и добропорядочных, среди которых должен, конечно, быть достаточный процент поселенцев — выходцев из высших слоев общества. Нельзя допустить, чтобы страной правило сборище освобожденных ссыльных и скваттеров — скотоводов, самовольно захвативших пустующие земли. Майор Бурке, придерживающийся более либеральных взглядов, чем некоторые его предшественники, не питал высокомерного презрения к маленькому человеку или освобожденному ссыльному. Возможно, он иногда припоминал, что мать его друга, Уильяма Уэнтуорта, в свое время была ссыльной, хотя теперь, когда богатство Уэнтуорта неуклонно росло, это казалось скорее легендой, чем реальностью.