Он медленно, открыл верхний ящик стола. Там, среди дорогих ручек и печатей, лежал на бархатном ложе тот самый, простой кожаный ошейник с стальной пряжкой.
— Надень его, — приказала она. — Сейчас. И не снимай до моего следующего приказа.
Он не спросил «зачем?». Не напомнил о совещаниях, о переговорах, о подчинённых. Доминик взял ошейник. Его руки, обычно такие твёрдые и уверенные, дрогнули. Встав и отбросив пиджак, расстегнул воротник рубашки. Щелчок пряжки прозвучал как выстрел. Кожаный ремешок плотно обхватил его шею.
Вот он, момент. Титанический босс «Квартала» стоял перед ней в своём кабинете, у своего стола, с ошейником на шее. Его грудь тяжело вздымалась, в глазах не было стыда. Было облегчение и признание. Была жажда.
Анна подошла к нему вплотную.
—Ты скучал по этому, Доминик? По тому, чтобы кто-то напомнил тебе, кто ты есть на самом деле? Не босс. Не титан. А мой раб.
— Да, Госпожа, — его голос был прерывистым. — Скучал.
— Теперь твоя работа — носить это. Помнить. Что бы ни случилось, с кем бы ты ни говорил, что бы ни решал. Этот ошейник — моя метка. Напоминание о том, кому ты принадлежишь. Понятно?
— Понятно, Госпожа.
Воздух в кабинете сгустился, стал тяжёлым и сладким, как перед грозой. Анна провела ладонью по кожаной полоске ошейника, чувствуя под подушечками пальцев лихорадочный пульс на его шее. Этого прикосновения, этого безмолвного утверждения власти было достаточно, чтобы стереть недели цивилизованного расстояния.
Она отступила на шаг, её взгляд скользнул по дорогим часам на его запястье.
—Через двадцать минут,— голос Анны был тихим, но в нём вибрировала сталь, — жду тебя на парковке.
Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла из кабинета.
Доминик был уже на минус первом этаже, когда Анна подошла к его внедорожнику. Он сидел за рулём, лицо обращено к лобовому стеклу, профиль высечен из камня. Она села на пассажирское сиденье. Запах дорогой кожи и его парфюма смешался с электрическим запахом подавленной энергии.
—Тронься, но не выезжай, — приказала Анна, глядя прямо перед собой.
Двигатель завёлся с тихим урчанием. Он перевёл машину на драйв, и они медленно отъехали от места на несколько метров, в тень между колонн.
—Теперь остановись.
Ручка коробки передач щёлкнула в положении «паркинг». В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием.
—Расстегни воротник. И...брюки.
Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, нашли пуговицы рубашки с видимым усилием. Белая ткань расступилась, обнажив ошейник во всей его вызывающей откровенности. Затем — шипение молнии на брюках. Доминик не смотрел на свою Госпожу, его взгляд был прикован к затемнённому стеклу, за которым медленно текли огни вечерней Москвы.
—Покажись мне, — прошептала она.
Он замер на секунду, затем, преодолевая последний барьер, освободил своё напряжение, свою плоть. Стыд и желание сплелись в единый клубок.
Анна положила ладонь ему на внутреннюю сторону бедра, чуть выше колена. Её прикосновение было прохладным и властным.
—Концентрация, Доминик, — голос Анны прозвучал почти по-матерински, но без тени нежности.
— Вези меня в загородный дом. Как есть. Чувствуя каждый толчок на кочках, каждый взгляд встречных фар, который мог бы и должен тебя унизить. Чувствуй мою руку здесь.
Её пальцы легонько сжали его мышцу.
Доминик резко, почти с рычанием, переключил передачу, и машина рванула с места. Весь путь был для него вихрем из стыда и экстаза. Каждый поворот руля, каждое нажатие на педаль отдавалось в его обнажённой плоти. Он вёл двухтонный символ контроля и статуса, будучи полностью обнажённым перед своей Госпожой. Его мир сузился до трёх точек: асфальта под колёсами, твёрдого приказа в её голосе и жгучего, опьяняющего стыда.
Анна не говорила ни слова. Просто смотрела в окно, изредка усиливая или ослабляя давление своей ладони, направляя его, как всадник направляет лошадь шенкелем.
Когда высокий забор поместья наконец скрыл их от посторонних глаз, и тяжёлые ворота закрылись с глухим стуком, он заглушил двигатель. Тишина, наступившая после рёва мотора, была звенящей.
Анна вышла из машины. Он сидел, не двигаясь, пристёгнутый ремнём, как заключённый.
—Выйди. И встань на колени.
Доминик послушался. Его ноги подкосились, когда он ступил на гравий подъездной дорожки. Прохладный вечерний воздух обжёг его горячую кожу. Он смотрел на её ботинки, покрытые дорожной пылью, и в этом был какой-то сокрушительный, окончательный смысл.
И тогда, без её приказа, движимый глубинным, неудержимым порывом, он наклонился вперёд. Его губы, те самые, что сегодня утром отдавали приказы, коснулись замшевого мыса её ботинка. Это был не ритуал. Это было молчаливое причастие. Признание. Возвращение домой.