Анна не шелохнулась, позволив ему этот жест. Затем её рука легла на его затылок, не лаская, а утверждая власть.
—Пойдём,— сказала она. — Покажешь мне, как сильно ты по мне скучал. Не как Винсент. Как Доминик, который три дня смотрел на меня через экран и не смел подойти. Тот Доминик сейчас будет платить за свою неуверенность.
Доминик
Три недели. Двадцать один день, растянувшийся в мучительную череду пустых совещаний и бессмысленных ужинов в одиночестве. Для Винсента редкие визиты, когда ему дозволялось сидеть у её кровати, подобно стражнику у святыни, были каплей воды, лишь подчёркивающей жажду. Для Доминика же это была настоящая ломка. Его нервная система, перестроившаяся под ритм её дыхания, её приказа, бунтовала. По ночам он просыпался от того, что его пальцы впивались в простыни, бессознательно ища твёрдую кожу ошейника. Вкус утреннего кофе отдавал пеплом. Мир потерял краски и запахи. Он существовал в монохромном, приглушённом вакууме.
Именно эта физическая тоска, это нутряное чувство неправильности, будто его выдернули из привычной гравитации, и привело его сюда. К тому самому неприметному особняку, что прятался за высоким, глухим забором, словно стыдясь своего содержания.
Машина бесшумно подкатила к шлагбауму. Он вышел, и ночной воздух ударил в лицо — не свежестью, а тяжёлым, знакомым коктейлем из ароматов его прошлого: воск для старинной мебели, гуаровая кожа кресел, дым кубинских сигар и едкая, сладковатая нота дорогого парфюма, за которой всегда прятался запах пота и возбуждения. Раньше этот букет бодрил, как стопка виски. Сейчас он показался ему спёртым, затхлым, как в гробнице.
Немой слуга в безупречно белых перчатках, чьё лицо не выражало ровным счётом ничего, проводил его внутрь. Интерьер лоска — тёмное дерево, лакированная кожа, отсвет огня в хрустальных бокалах. Но его взгляд, отточенный годами, теперь видел иное: не просто стиль, а функционал. Усиленная звукоизоляция на массивных дверях, бронзовые кольца, вмурованные в дубовые панели, едва заметные кнопки вызова. Это была обитель порока, фабрика по производству контролируемых экстазов.
Воздух в главном зале был густым, влажным и сладким, как испарения от перезрелых фруктов. Смесь дорогих духов, коньяка и чего-то звериного, первобытного — запах незащищённой плоти и подавленных стонов. Доминик замер на пороге, и волна этого знакомого воздуха обдала его, как удар тупым предметом. Всё его существо, каждая клетка, взбунтовалась. То, что раньше заводило мотор его крови, сейчас вызывало лишь одно — острое, почти физиологическое отторжение. Это было фальшиво. Бутафорно. Как дешёвые духи, пытающиеся скопировать аромат живого цветка.
Изабелла заметила его первой, будто акула, уловившая каплю крови в воде. Её взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по его деловому костюму — его последнему доспеху в этом мире, — и в её глазах вспыхнул не просто азарт, а право собственности. Она плыла через зал, и пространство расступалось перед ней, как перед броненосцем.
— Доминик, — её голос прозвучал негромко, но перекрыл собой тихий гул бесед. Он был как удар бича по натянутой коже — точный, болезненный, привычный. — Как смеешь ты являться сюда в таком виде? Без моего разрешения? Без подготовки?
Она запустила старый, отточенный до автоматизма механизм. Ритуал унижения и проверки на прочность, что когда-то заставлял его кровь петь в жилах.
—Ты плохо себя вёл, мальчик мой. Долгое отсутствие. Нарушение правил. — Она медленно протянула руку, её длинные пальцы с идеальным маникюром нацелились прямо к его щеке, чтобы провести по ней унизительно-ласковым жестом. И он всегда замирал раньше в сладком предвкушении боли.
Тут же с ним случилось то, чего Доминик сам не ожидал. Его тело среагировало раньше сознания. Лёгкое, почти незаметное движение головы — и её пальцы, пахнущие дорогим кремом и властью, пронеслись в сантиметре от его кожи. Он не думая отпрянул.
В зале повисла звенящая тишина. Шёпоты смолкли. Даже воздух, казалось, перестал двигаться. Никто и никогда не отказывал Изабелле. Её лицо, обычно являвшее собой маску надменного спокойствия, исказила гримаса чистого, неподдельного шока, а за ним — стремительно нарастающая ярость.
—Ты… — её губы едва шевельнулись, выдыхая звук, полный яда.
И только тогда он заговорил. Его собственный голос показался ему чужим — ровным, спокойным, лишённым той нервной дрожи, что всегда была в нём здесь.
—Моё место теперь не здесь, Изабелла, — сказал Доминик, и слова падали, как отполированные камни. — И не с тобой. Правила, которые я нарушаю, больше не мои.