Это было не просто неповиновение. Это было публичное отречение. Сожжение всех мостов.
Словно из самой тени, возник немой слуга. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.
—Господин Волков просит вас пройти в вип-ложу, — произнёс он, обращаясь к Доминику.
Тот лишь кивнул, в последний раз бросив на Изабеллу взгляд, в котором не было ни вызова, ни страха — лишь абсолютная, ледяная пустота.
На лице старого приятеля играла не привычная язвительная улыбка, а выражение живейшего, почти научного интереса.
—Ну что, Доминик, — произнёс он, отставляя в сторону бокал. — Похоже, ты только что нанёс смертельное оскорбление одной из наших примадонн. Ты отдаёшь себе отчёт, что тебе здесь больше не рады?
— Я отдаю себе отчёт, — Доминик остался стоять, чувствуя, как напряжённые мышцы спины наконец начинают расслабляться. — И принимаю это.
— Зачем тогда пришёл? — Волков скрестил руки на груди. — Устроить театральный уход с подмостков?
— Чтобы проверить, — ответил Доминик с пугающей откровенностью. Его взгляд скользнул по бархатным шторам, массивному письменному столу, за которым заключались сделки, не уступавшие по сложности биржевым.
— Я должен был убедиться, что то, что я чувствую сейчас, — не иллюзия. Что всё, что заводило меня здесь, — всего лишь бледная, дешёвая тень.
— И? — Брови Волкова поползли вверх. Он смотрел на Доминика так, будто тот был самым увлекательным проектом за последние годы.
—И я убедился, — в голосе Виншу не было ни грусти, ни сожаления. Скорее было освобождение.
— То, что было здесь, являлось побегом. Красивой, изощрённой игрой в тюрьму, чтобы не сойти с ума от той свободы, что ждала снаружи. То, что у меня есть сейчас… — он запнулся, подбирая самое точное слово, — это и есть настоящая свобода. Принять свою природу не в этих четырёх стенах, а в большом мире. Отдать себя не в обмен на боль, которая заглушает всё остальное, а в обмен на… всё.
Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло то, что Волков не видел у него никогда, — не мания, а ясность.
—На жизнь, Арсений. Я променял игру на жизнь. И проиграть в этой сделке невозможно.
Волков молчал несколько секунд, а затем рассмеялся — тихо, с оттенком неподдельного уважения.
—Поздравляю. Ты нашёл, пожалуй, единственный вид доминирования, который сильнее любого, известного нам здесь. Ты позволил ЕЙ доминировать над твоей жизнью, а не просто над твоим телом. Это… экстремально. — Он сделал глоток коньяка. — Доступ сюда тебе, разумеется, закрыт. Но как старому знакомому… я желаю тебе не оступиться. Она должна быть поистине уникальной женщиной.
— Она и есть, — просто сказал Доминик.
Он вышел обратно в ночь. Дверь особняка с глухим стуком захлопнулась за его спиной, и он сделал глубокий, полной грудью вдох. Воздух был холодным, чистым и безвкусным. И он был счастлив этому. Он прошёл испытание огнём и не сгорел. Он доказал самому себе, что его место — не в бутафорском аду прошлого.
Оставалось лишь одно — или дождаться, когда его Госпожа соизволит проголодаться, или… деликатно напомнить ей о себе. Что он и сделал, назначив то самое совещание, на котором она увидела его титаном. И проголодалась. По-настоящему.
Воздух в прихожей загородного дома был прохладен и неподвижен. Словно сам дом затаил дыхание, ожидая развязки. Анна, не спуская с него взгляда, медленно сняла пальто и бросила его на ближайшее кресло.
—Разденься. Догола. Здесь, где стоишь.
Его пальцы, всё ещё дрожащие от пережитого в машине, плохо повиновались. Пиджак, рубашка с расстёгнутым воротом, обнажившая ошейник. Брюки, обувь. Всё аккуратно, почти механически, складывалось в стопку на паркетном полу. Он стоял перед ней – Доминик, глава «Квартала», лишённый всех своих доспехов. Только кожаный ошейник давал его наготе чудовищный, невыносимый смысл.
Он был прекрасен в своём унижении. Мускулатура, отточенная годами в спортзале, напряглась под её изучающим взглядом. Воздух остывал на его коже, заставляя её покрываться мурашками.
Анна медленно обошла его по кругу, как скульптор, оценивающий глыбу мрамора. Её взгляд скользнул по его спине, где бледные, едва заметные шрамы от стека и плети легли причудливым узором – хроника их прошлой боли. Она коснулась их подушечками пальцев, нежно, почти ласково. Он вздрогнул, но не от боли – от памяти. Каждое прикосновение было иглой, впрыскивающей в него яд стыда и сладости.
—Ты помнишь, кому ты обязан этими отметинами? – голос Анны был тихим шелестом в тишине зала.
—Вам, Госпожа, – его ответ прозвучал хрипло.