Она завершила круг, остановившись перед ним. Её пальцы поднялись к его груди, обводя контуры напряжённых мышц, скользя вниз, к рёбрам, к животу. Анна выписывала на его коже невидимые иероглифы – знаки собственности, власти, одержимости. Её прикосновения были холодны и точны, как скальпель. Он стоял, затаив дыхание, его тело было одним сплошным нервом, а возбуждение, тлеющее с момента на парковке, разгоралось в неистовый, мучительный огонь. Он был на грани, и она это видела.
И тут Анна вспомнила.
—Наш секретный чемодан. В каминной. Принеси его. Как подобает рабу.
Доминик опустился на колени, и скрип паркета под его весом отозвался в тишине гулким эхом. Он пополз, огромный, могущественный мужчина, на четвереньках, к дальней комнате. Она наблюдала, как работают мышцы его спины, как подчиняется каждое движение её воле.
Вернулся он так же – на коленях, волоча за собой небольшой чёрный кожаный чемоданчик с кодовым замком.
Анна взяла чемодан, щёлкнула замком, открыв его. Внутри, на бархатном ложе, лежали инструменты их особой близости. Она выбирала. Её взгляд упал на ряд изящных, но безжалостных предметов.
Сначала – прищепки. Две маленькие, с сильной пружиной, отполированные до зеркального блеска.
—Не двигаться, – приказала она.
Анна поднесла прищепку к его левому соску. Холодок металла заставил Доминика вздрогнуть. Затем – щелчок. Острая, жгучая боль впилась в чувствительную плоть. Он застонал, сглотнув звук. Второй щелчок – справа. Две точки огня пылали теперь на его груди, заставляя дыхание сбиваться. Но унижение было стократ сильнее физического страдания. Он, чьи приказы меняли финансовые потоки, стоял перед ней с прищепками на сосках, как наказанный мальчишка.
Затем её пальцы обхватили его возбуждённый член. Прикосновение было одновременно и пыткой, и благословением.
—Ты слишком жаждешь, Винсент. Это неподобающе.
Анна взяла из чемодана кожаный ограничитель – простой, но эффективный ремешок, который, будучи затянутым у основания члена, делал кульминацию невозможной, превращая желание в нескончаемую муку. Она надела его, затянула ровно настолько, чтобы лишить мужчину надежды на облегчение. Его тело напряглось до предела, мускулы на животе задрожали от усилия сдержаться.
Анна отступила на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.
В его глазах, обычно таких непроницаемых, плескалась буря – мольба, стыд, животный страх и абсолютное, безоговорочное поклонение.
А она купалась в этом взгляде. Это было её вино, её наркотик. Власть, которую Анна имела над этим титаном, была сильнее любого оргазма. Она видела не тело, а душу, доведённую до предела и добровольно отданную ей на растерзание.
—Вот теперь, – прошептала она, подходя так близко, что её дыхание смешалось с его, – ты начинаешь напоминать того мужчину, которого я хочу. Того, кто осмелился голодать по мне. Стоишь. И дышишь. И чувствуешь. Каждую секунду. Каждую искру боли. Каждый стон своей плоти, которую я приговорила к молчанию.
Анна провела ногтем по коже его живота, оставляя белую полосу на коже. Он зажмурился, сжимая кулаки, и тихий, сдавленный стон вырвался из его глотки. Это был звук полного поражения. И полного торжества.
Доминик стоял, пригвождённый к позору и желанию, которое стало физической пыткой. Две прищепки, впившиеся в его соски, были не просто болью. Они были камертоном, настраивающим всё его существо на её волю. А кожаный ограничитель у основания его члена был тюрьмой, в которую она заключила его самую животную, неконтролируемую часть. Он был полностью в её власти — не символически, а физиологически.
Анна медленно обошла его, её взгляд скользил по его телу с холодным, хирургическим любопытством. Она видела, как дрожат мышцы на его бёдрах от напряжения, как капли пота скатываются по вискам, как его сжатые кулаки белеют от усилия сохранить позу.
—Ты сейчас прекрасен, Доминик, — её голос был тихим, почти задумчивым. — Вся твоя мощь, интеллект, сведены к этому. К дрожи в коленях и мольбе в глазах. Ты помнишь, о чём думал на том совещании? О цифрах? О сделках? А теперь о чём ты можешь думать? Только о боли, которую я тебе причиняю. Только о моём прикосновении.
Анна подошла вплотную, и её палец, холодный, как сталь, медленно провёл от его кадыка вниз, по центру груди, к животу. Его кожа покрылась мурашками, тело инстинктивно потянулось к этому прикосновению, жаждя хоть какой-то ласки, даже под маской боли.
—Проси, — приказала она, останавливая ладонь в сантиметре от ограничителя.
Он сглотнул,его горло пересохло.
—Госпожа…пожалуйста…
—Пожалуйста, что? —Анна наклонилась, и её губы невесомо касались его уха, обжигая горячим дыханием.
—Пожалуйста…коснитесь меня.