—Ты… — его голос сорвался, он был хриплым от пережитого. — Ты разрушила меня до основания и собрала заново. Так, как должно было быть. Ты не мой воздух, Анна. Ты — моя гравитация. Точка, вокруг которой вращается всё. Без тебя я — просто хаос, невесомая пыль в космосе.
Они лежали, сплетённые воедино, и за окном медленно светало. Никто из них не спал. Они просто были. Двое людей, нашедших в странном, изломанном, болезненном симбиозе то, что искали всю жизнь: Доминик — свободу в рабстве, Анна — силу во власти, и оба — дом в друг друге.
Он разбудил её не словом, а запахом свежего кофе. Анна открыла глаза и увидела его у кровати с подносом. Он был босиком, в мягких спортивных штанах, и тёмная полоска ошейника резко контрастировала с простой домашней одеждой. Он не снял его. Приказ есть приказ.
Она села, укутавшись в простыню, и взяла из его рук чашку. Первый глоток был горьким и отрезвляющим. Она смотрела на него поверх края чашки, на его спокойное, выдохшееся лицо.
—Знаешь, я в эти дни думала, — начала Анна, ставя чашку на блюдце с тихим звоном. — Вообще, все мои неприятности от того, что я слишком много думаю.
Уголки её губ дрогнули в слабой, усталой улыбке.
Он улыбнулся в ответ, его взгляд смягчился.
—О чём думала моя прекрасная Госпожа?
Улыбка с её лица исчезла. Она стала серьёзной, почти строгой. —Как ты видишь нашу дальнейшую жизнь, Доминик? Она выдержала паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе.
—Я не буду ходить вокруг да около, гадать. Я так устала от этого. Я хочу понимать. Как мы будем жить дальше?
Анна протянула руку и коснулась его щеки, когда он опустился перед кроватью на колени. Её прикосновение было не ласковым, а требующим ответа.
—Ты же стратег, — тихо добавила она. — Что ты думал об этом? Сегодня у меня Катя до понедельника. Это значит, я должна не дышать четыре дня? Потому что я не могу дышать без тебя, Доминик. Но я не могу и привести тебя в квартиру, где будет она. Не сейчас. Может быть, никогда. Она не готова. И я не могу подвергать её этому… нашему миру. Это моя черта, которую я не перейду.
Он слушал, не отводя взгляда, его поза на коленях была не позой раба, а позой собранности, внимания стратега, как она и сказала.
—Я думал об этом каждый день, с того момента, как ты ушла от Дмитрия, — начал Виншу, его голос был ровным и ясным.
— И я пришёл к выводу, что мы не можем строить нашу жизнь на вечной лжи и разделении. Особенно когда речь о Кате.
Он посмотрел на неё прямо, и в его глазах горела не рабская покорность, а решимость человека, планирующего общее будущее.
—Катя достойна правды. Конечно, не сегодня. Не завтра. Я согласен, она не готова, и я не буду форсировать. Мы будем двигаться с её скоростью. Но если мы — часть друг друга, Анна, если это навсегда… то она должна будет познакомиться со мной. Не с Винсентом. Со мной. С Домиником. С мужчиной, который любит её мать.
Он сделал паузу, позволяя ей осознать вес его слов.
—Я рассчитываю,что мы станем семьёй, Анна. Медленно, осторожно, но станем. Я зря надеюсь?
Вопрос повис в воздухе, простой и оглушительный. Это был не тактический ход. Это было предложение сердца и полное раскрытие его намерений.
Анна смотрела на него, и всё внутри неё замерло. Страх за дочь боролся с жаждой этой целостности, которую он предлагал. Жизнь врозь или семья, собранная из осколков двух сломанных миров.
—Нет, — выдохнула она наконец, и её голос дрогнул. — Не зря. Я… я тоже на это надеюсь. Просто это так страшно.
—Я знаю, что страшно, — Доминик прижал её ладонь к своей щеке. — Но мы не будем торопиться. Никто не испугает твою девочку. Мы будем двигаться к этому. Вместе. Потому что я не хочу, чтобы ты переставала дышать. Ни на четыре дня, ни на один.
Он поднялся с колен и сел на край кровати рядом с ней.
—Вот мой стратегический план,— сказал Доминик тихо. — Мы живём. Ты — мать. Я — твоя опора. Мы создаём пространство, где есть место и для Кати, и для нас. А когда придёт время… мы просто будем честными. Настолько, насколько это будет возможно. Я готов ждать. Готов заслуживать. Но я не готов прятаться вечно.
Анна слушала, и комок страха в горле начал рассасываться, сменяясь новой, хрупкой, но твёрдой надеждой. Доминик ей предлагал общий дом для всех них — со всеми их сложностями, страхами и любовью.
—Хорошо, — прошептала она, и это было больше, чем согласие. Это было доверие. — Тогда… начнём с малого. Сегодня мы завтракаем. А в понедельник… я позвоню тебе первой.
Она обняла его, прижавшись лбом к его плечу. Не как Госпожа к слуге, а как женщина к мужчине, с которым они начинают самый важный и сложный проект в жизни — свою семью. И наверное сейсас, этот проект уже не казался ей невозможным.