—Я знаю. У Артёма было приглашение для меня. Но я не собиралась идти.
Для неё подобные мероприятия были необходимостью, частью работы, часто утомительной.
—Я хочу, чтобы мы пошли туда вместе, — сказал Доминик. И поднял на неё взгляд.
В его глазах не было просьбы. Не было приказа. Было нечто более сложное — решимость и уязвимость одновременно. Анна замерла, её пальцы перестали двигаться в его волосах.
—Как… 'вместе'? — уточнила она.
—Как пара. Я хочу, чтобы ты вошла в зал под руку со мной. Чтобы мы были там как Доминик Виншу и Анна Соколова. Публично. Открыто.
Доминик сказал это просто, но за этими словами стояла пропасть. Выйти из тени. Из их убежища, их загородного дома, их приватных игр — в ослепительный свет сотен люстр и тысяч оценивающих взглядов.
—Зачем? — спросила Анн, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. Ей было комфортно в их подполье. Это было безопасно.
Он сел, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо было серьёзным.
—Потому что я устал от того,что самая важная часть моей жизни — это секрет. Потому что я хочу, чтобы все видели, кто стоит рядом со мной. Не моя ассистентка. Не случайная спутница. А ты. Женщина, которая…
Он запнулся, подбирая слова, которые были бы уместны в этой реальности.
—…Со мной.
Доминик не сказал «моя Госпожа». Но она услышала это в каждом слоге.
—Ты понимаешь, что это будет означать? — тихо спросила Анна. — Сплетни. Взгляды. Вопросы. Все будут знать.
—Пусть знают,— парировал он. Его взгляд стал твёрже. — Я не хочу прятать тебя. Я горжусь тобой. И я хочу заплатить эту цену. За право быть с тобой открыто.
И тут она поняла. Для него это был не каприз, не жест показной бравады. Это был акт окончательного выбора. Публичная клятва.
Молчание затянулось. Он не давил, лишь ждал, и в этой тишине Анна услышала правду: он просил не о выходе в свет, а о доверии ко всему его миру.
— Хорошо, — наконец сказала она, и это «хорошо» прозвучало как обет. — Но на моих условиях.
— Безусловно. — Он не спросил каких. Он принял их заранее.
—Ты не отходишь от меня ни на шаг. Ты — моя стена. Если станет невыносимо, мы уходим. Сразу. Без объяснений.
—Согласен.
—И ещё…— её губы тронула едва заметная улыбка. — Ты будешь носить это.
На его лице не было улыбки. Вместо неё — глубокая, почти торжественная серьезность. В её согласии он услышал нечто большее, чем просто «да». Он услышал доверие. Она готова была принять не только его самого, но и весь груз его мира, его репутации, его прошлого.
— Спасибо, — его голос был низким и сдавленным. — За эту честь.
Вечер субботы. Доминик заехал за ней. И когда она вышла из своей квартиры, он замер. На Анне было вечернее платье глубокого тёмно-синего цвета, строгое и безупречно скроенное. Никаких кричащих деталей. Только она.
—Вы выглядите… неотразимо, Госпожа, — сказал Доминик, и в его голосе прозвучала та самая, нота благоговения, что всегда заставляла её сердце биться чаще.
Он же шокировал Анну своим видом. Никакого смокинга. На нём был идеально сидящий костюм глубоко чёрного цвета, подчёркивающий его мощные плечи, с тончайшей угольной полоской. Рубашка была цвета вороновой стали, вместо галстука или булавки — две расстёгнутых верхних пуговицы. И там, в этом преднамеренном просвете, тускло мерцал узкий кожаный ремешок. Не тот вызывающий ошейник с карабином, что знала Анна, а изящная полоска чёрной кожи, почти сливающаяся с тканью рубашки. Это был не крик, а намёк. Шёпот, который слышала только она. У неё перехватило дыхание.
—Доминик... — голос Анны дрогнул, но не от смущения, а от внезапной, сокрушительной нежности, смешанной с гордостью и тревогой— Ты... это очень смело. Ты уверен? ... На виду у всех.
Он выдержал её взгляд, и в его глазах не было ни тени сомнения, только спокойная, безоговорочная ясность.
—Я выполняю приказ своей Госпожи, — тихо ответил Доминик, — И для меня это не риск, а привилегия. Пусть видят. Пусть догадываются. Это — правда.
-
В машине он протянул ей узкую бархатную шкатулку.
—Ещё одно доказательство. Того, КОМУ я принадлежу.
Шкатулка была тёплой от его ладони. Анна щёлкнула замком. На чёрной ткани лежали серьги — не просто украшение, а заявление. Крупные сапфиры холодного, глубокого синего цвета, идеально огранённые так, что даже в полумраке салона в их глубине плескался собственный свет. Оправа была из матового белого золота, настолько тонкой работы, что камни парили в воздухе, словно капли ночного неба.
Она молча вынула одну из серёг. Металл оказался прохладным на кончиках её пальцев. Подняв руку, она поймала свой взгляд в темное стекло окна и медленно, стараясь, чтобы дрожь в пальцах была незаметна, вдела серьгу в мочку. Затем — вторую.