Она не остановилась. Следом полетели чулки, пояс для чулок, последние кружева белья. Доминик стоял, не в силах пошевелиться, парализованный зрелищем её обнажённой спины, строгой и совершенной, на фоне которой сияли лишь те самые сапфиры — холодные камни на её разгорячённой коже.
Его колени сами подкосились. Он не упал, а опустился на них, будто под грузом невыразимого благоговения. Голова его низко склонилась.
Анна обернулась и медленно подошла. Мужчина не видел её лица, только босые ноги на прохладном каменном полу. Он наклонился ниже, и его губы, горячие и почтительные, коснулись сначала одной её ступни, затем другой. Это был не поцелуй страсти. Это был обряд очищения.
Она мягко провела пальцами по его волосам, заставив его поднять голову. В её глазах Доминик прочитал лишь бездонную, сосредоточенную власть. Молча, не сводя с него глаз, Анна сделал легкий жест рукой.
Он поднялся и стал раздеваться, его пальцы плохо слушались. Скоро Доминик стоял перед ней так же нагой, как и она.
В спальне Анна мягко, но неумолимо подтолкнула его к массивной кровати. Шёлковые шнуры, всегда лежавшие наготове в ящике тумбочки, обвили его запястья и лодыжки. Он лежал, привязанный, и дышал прерывисто, его взгляд был прикован к ней, полный немого вопроса.
Она начала медленно, с почти исследовательским любопытством. Её пальцы скользили по его груди, животу, бёдрам, выискивая каждую вздрагивающую мышцу, каждую тайную реакцию его тела. Она любила эту игру. Её ладони опускались всё ниже, к его паху, где его напряжение было почти невыносимым.
В свете одного торшера, его тело — идеальный инструмент, который Доминик всегда контролировал, — теперь трепетало под её взглядом. Он был опытным мужчиной, знавшим все грани удовольствия, но с Анной всё было как впервые. Каждый раз она открывала в нём новую вселенную.
Её пальцы медленно провели от его щиколоток вверх по внутренней стороне бёдер. Он замер, дыхание перехватило. Это был знакомый путь, но сегодня в нём виделась иная цель. Когда её прикосновения сменили поцелуи, целенаправленные, ласкающие, его разум, отточенный годами ролей и правил, взбунтовался.
Табу.
Мысль пронеслась яркой вспышкой.Госпожа не опускается до этого. Это — моя привилегия, моя служба ей. Это — нарушение всего порядка.
Но её губы, мягкие и влажные, уже сомкнулись вокруг плоти.
Её воля была сильнее его внутренних установок. Доминик резко вдохнул, пытаясь отстраниться, но шёлк впился в запястья.
— Госпожа... — его голос был хриплым, молящим. Это был не отказ, а предупреждение, последняя попытка удержать хрупкую грань.
Она проигнорировала. Её губы лишь плотнее обхватили головку.
Мир Доминика рухнул и переродился в одно мгновение. Шок от нарушения табу был таким же острым, как и физическое ощущение. Его тело дрожало, пытаясь вырваться из оков, не от боли, а от невыносимой интенсивности. Это было падением в бездну, где не было ни ролей, ни правил, только её власть и его животная, абсолютная принадлежность.
Он чувствовал всё: мастерские движения её губ и языка, её руки, твёрдо державшие его бёдра, не позволяя ему уйти в эту невыносимую сладость.
И когда волна стала подниматься, неотвратимая и сокрушительная, он снова попытался предупредить её, его тело напряглось в последнем усилии сохранить контроль.
— Я... сейчас... — вырвалось у него сдавленно, его взгляд, полный паники и благоговения, умолял её понять.
Но Анна лишь ускорила движения, её глаза, тёмные и бездонные, встретились с его взглядом. В них не было вопроса. Был лишь приказ. Прими. Отдайся.
И Доминик сдался. С тихим, надорванным стоном, который шёл из самой глубины его души. Спазмы прокатились по его телу, выжимая из него всё, оставляя лишь пустоту и смирение. Это был не просто оргазм. Это было окончательное посвящение. Каждая клетка его тела признавала: только Анна решает, какое удовольствие ему доступно, когда и как он его получит.
Он лежал, беспомощный и опустошённый, его грудь тяжело вздымалась. Она медленно подняла голову, смотрела на его привязанное тело, на его лицо, залитое смесью стыда и блаженства, сама испытала головокружительную власть от содеянного. Анна мягко провела пальцем по его влажному лбу, сметая прядь волос.
Её голос прозвучал тихо, но с несокрушимой уверенностью, заполняя собой всё пространство:
—Теперь ты полностью мой.
Он не смог ответить. Он лишь бессильно кивнул, закрыв глаза. Слова были не нужны. Это была констатация. Это был закон. И он, всей своей сущностью, согласился с ним.