Слезы брызнули из глаз мгновенно. Но это были не столько слёзы от боли, хотя рука горела адским пламенем, сколько от беспомощности, от накопившегося за день стресса, от этого чудовищного разрыва между двумя мирами. Аня прислонилась лбом к холодному фасаду холодильника, давая тихим рыданиям вырваться наружу, пока дети не видели.
Вечер тянулся мучительно долго. Она была рассеяна, молчалива, будто призрак, блуждающий по собственной квартире. Дмитрий, её муж, тот самый мальчик, с которым они когда-то писала друг другу записочки на уроках, наконец оторвался от телевизора и заметил.
— Ты как там? На новой работе? — спросил он, разминая шею. — Сложно вливаться?
Его вопрос был обыденным проявление заботы, в нём не было того пронзительного интереса, который она видела сегодня в других глазах. Это был вопрос о быте. О зарплате. О графике.
— Всё нормально, — буркнула Аня, отворачиваясь, чтобы скрыть покрасневшие глаза и странное, чужое выражение своего лица.
— Ну, смотри, — Дима потрепал её по плечу, как товарищ. — Если что, всегда можно вернуться на старое место или найти что-то попроще. Нечего надрываться.
Его слова, сказанные из лучших побуждений, прозвучали как приговор. «Вернуться». «Попроще». Дима не видел в ней того, что увидел Доминик. Для мужа Аня виделась уставшей женой, матерью его детей
Она, закончив дела на кухне, ощущала себя физически мерзко — липкий жир на кончиках пальцев, усталость, въевшаяся в кости, и какое-то странное, щемящее чувство вины, не имеющее названия.
Дети уснули, муж шумел за дверью душевой.
Она обвела взглядом знакомую до каждой трещинки на потолке кухню. Вся ее сознательная жизнь прошла здесь, с ним. Они встретились в шестнадцать, и с тех пор шли рядом — школа, институт, свадьба, ипотека, дети. Хорошая семья. Правильная. Та, что складывается из тысяч маленьких привычных ритуалов: утреннего кофе из одной чашки, молчаливой помощи с уборкой, совместного просмотра сериалов плечом к плечу. Аня всегда любила Диму— тихой, глубокой, уверенной любовью к человеку, который стал частью ее самой.
Но сегодня... сегодня что-то перевернулось.
Неловко прислонившись к холодильнику, Аня ловила себя на том, что мысли ее снова и снова возвращаются туда — в холодноватый, просторный кабинет. К тому, как сжималось ее горло, как ныли от напряжения пальцы. К тому, какую незнакомую, головокружительную власть она ощутила над другим, абсолютно посторонним мужчиной. И к тому, как ее тело, привыкшее к ласковым, предсказуемым прикосновениям мужа, отозвалось на эту власть постыдным, ярким, животным возбуждением.
Ей стало страшно.
Это чувство было чужим, опасным, как щель во льду под ногами. Оно грозило разрушить всё — этот уютный, налаженный мир, который она строила двадцать лет. Ей нужно было заякориться. Вернуться. Убедиться, что её берег всё там же, что почва под ногами тверда.
Аня интуитивно потянулась к мужу — не за страстью, а за подтверждением. За правом остаться собой — Аней, женой Димы, мамой своих детей. Ей нужно было почувствовать его кожу, его запах, его привычный вес — и стереть ими память о другом взгляде, о другом, неправильном желании.
Аня еще не понимала, что некоторые трещины не затягиваются. Что однажды проснувшись, чувства не заснут. Но её душа, запуганная и смущенная, уже рвалась к своему старому, надежному причалу, отчаянно пытаясь сохранить то, что, как ей казалось, она начинает терять.
В спальне повисла привычная, тяжёлая тишина. Дмитрий уже готовился повернуться на бок, к стене, как вдруг её голос прозвучал в темноте хрипло и отчаянно:
— Дим… обними меня. Пожалуйста. Мне нужно… Мне нужно почувствовать тебя.
Он обернулся, удивлённый. Такого не было давно.
—Ань… ты уверена? Ты же вся на нервах…
— Именно поэтому, — прошептала она, уже прижимаясь к нему, целуя его шею, губы, с отчаянной, почти исступлённой надеждой. Аня хотела, чтобы муж потушил этот пожар внутри. Чтобы он доказал ей, что её обычная жизнь, их брак, — это и есть настоящая реальность. Что всё, что случилось днём, — всего лишь опасная иллюзия.
Он откликнулся. Сначала из вежливости, потом, почувствовав её настоящий, неистовый порыв, с искрой былой страсти. Но чем дальше заходили ласки, тем очевиднее становилась пропасть. Он знал её тело, как свои пять пальцев, знал все её чувствительные места. И Аня старалась, применяла все те уловки, что когда-то сводили Диму с ума, шептала на ухо пошлые фразы, что раньше заводили.
Но ничего не работало. Он старался, напрягался, но его тело отказывалось подчиняться. Между ними лежал невидимый барьер — год безразличия, тонны невысказанных обид и… её сегодняшний день. Её мысли были не здесь. Они были там, где на неё смотрели не как на «Ань, которая вся на нервах», а как на Владычицу.