17:14
Адреналин жёг ему кровь. Мысль об Италии, о месяце разлуки после трёх ничтожных дней, сводила с ума. Он видел её на солнце, одну, без него… и его сердце сжималось от паники, острой и животной. Рука сама потянулась к телефону — отменить всё, сказать секретарю что болен, рухнуть к ногам Анны и молить…
Нет. Это был бы конец. Она презирает слабость, а он теряет контроль.
Ярость — на себя, на ситуацию, на бессилие — вырвалась наружу. Доминик с силой рванул галстук, отправил его лететь через весь кабинет. Пуговицы рубахи разлетелись с сухим треском. Он скинул всё — брюки, ботинки, всё это уродливое, душное тряпьё, символизирующее тот мир, который сейчас готов был отнять её у него.
Обнажённый, с бешено колотящимся сердцем, Вишу стоял посреди кабинета, дрожа от ярости и страха. Дыхание сбилось. Нужно было взять себя в руки, но он не мог.
Последняя толика самоконтроля заставила его не пасть на колени, а занять позицию. Доминик резко развернулся и встал у стены за дверью, в самой тёмной части кабинета. Выпрямил спину, отвёл плечи назад, уставился в стену. Его тело, сильное и тренированное, было напряжено до дрожи. Каждый мускул вибрировал от унижения и желания. Он был абсолютно гол, абсолютно уязвим и готов на всё. На мольбы, на покорность, на любое унижение, лишь бы не потерять её.
Кабинет был погружён в полумрак с воздухом густым, спёртым, пахнущим адреналином и холодным потом.
Его взгляд остекленевший был устремлён в одну точку. Дыхание поверхностное, прерывистое. На висках и на шее выступила испарина. Он слышал лишь бешеный стук собственного сердца в ушах.
17:15
Дверь открылась бесшумно, вовремя. Анны замерла на пороге, и её безупречно спокойное, деловое выражение лица медленно растаяло, сменившись минутным, глубоким изумлением.
Сделав шаг внутрь, она скользнула взглядом по комнате, считывая картину: скомканная одежда, беспорядок на столе (вероятно в ярости он отшвырнул папки), … и Доминик. Стоящий у стены. Совершенно голый. Тело, высеченное из мрамора и напряжённое как тетива. Его поза была идеальной, вымученной, мышцы спины и бёдер мелко подрагивали от нечеловеческого усилия сдержаться.
От щелчка закрывающиеся двери Доминик вздрогнул всем телом, но не сошёл с места и не посмотрел на неё.
Аня медленно пересекла кабинет, видя дрожь в его сжатых кулаках, влажные пряди волос на лбу, болезненную бледность.
Медленно кончики её пальцев мягко, как перо, коснулись его щеки. Кожа оказалась обжигающе горячая и влажная.
Доминик зажмурился, как от удара, и из его груди вырывался сдавленный, хриплый стон. Вся его искусственная броня рассыпалась в прах под этим одним прикосновением.
— Тише, — её голос — безмолвный шёпот, но он режет тишину, как лезвие. — Всё хорошо. Дыши. Глубоко. Со мной.
Анна сама делала медленный, глубокий вдох, держа на нём взгляд, заставляя его тело на автомате повторить движение. Затем выдох. Снова вдох.
Она дышала за него, пока его собственное дыхание не начало хоть как-то выравниваться, переставая быть предсмертным хрипом.
— Что это значит? — спросила Анна спокойно, её пальцы продолжали водить по его спине, ощущая бешеный пульс. Затем ладонь легла на его грудь, чувствуя судорожные вздрагивания мышц под горячей кожей. Она чувствовала, как всё его тело — каждый мускул, каждый нерв — вибрирует от непереносимого напряжения.
Её рука опустилась ниже, скользнула по животу, и он резко застонал, когда её пальцы практически прикоснулись к отчаянному возбуждению. Он был на волоске от того, чтобы потерять контроль прямо здесь, под её испытующим взглядом.
— Почему? — её шёпот прозвучал у самого его уха. — Почему ты здесь? Что с тобой? Говори. Я хочу понять.
Её прикосновение и тихий голос сломали последние барьеры. Слова хлынули из него, прерываемые стонами, хриплые, исповедальные.
— Я подумал и решил... что ты уедешь... в Италию... и поймёшь... что тебе не нужен... — он захлёбывался словами, пытаясь говорить и сдерживать оргазм одновременно. — Что всё это... ошибка... что ты вернёшься к нормальной жизни... и забудешь... что между нами было... что я был...
Он не договорил, закусив губу до боли. В его признании не было манипуляцией — лишь голый, животный, эгоистичный страх потери. Доминик думал только о своей боли, своей тоске, своём месте в её жизни.
«Самостоятельная работа» в Италии. «Наименее рискованный» Сочи. В своих предложениях — он кричал о страхе, эгоизме, потребности контролировать. И сейчас, глядя на его обнажённое, напряжённое тело, на его позор и отчаяние, она видела не покорность, а очередной, отчаянный акт этого эгоизма. Доминик не думал о ней. Он думал о своей боли, о своей потенциальной потере.
Аня замерла. Её пальцы всё ещё лежали на нём, но их прикосновение стало другим — не исследующим, а оценивающим. Она смотрела на него, и постепенно на смену первоначальному изумлению пришло жёсткое, холодное разочарование.