— Говори.
— Я просил у вас шанса. И вы его дали. За это я благодарен больше, чем могу выразить, — Доминик говорил тихо, чётко, отчеканивая каждое слово. — Но я понимаю, что одного желания служить — недостаточно. У меня есть опыт. Технические знания. А у вас… у вас есть природная сила, но нет инструментов, чтобы раскрыть её полностью для собственного удовольствия.
Он поднял на неё взгляд, и в его глазах горела не страсть, а одержимость.
—Моя просьба… позволить мне стать вашим проводником. Не в главном — вы моя Госпожа, и последнее слово всегда за вами. В том, что касается… вашего тела. Ваших наслаждений. Я хочу отдать вам всё, что знаю. Все техники, все ритуалы Чтобы каждый ваш оргазм был не просто финалом, а триумфом вашей власти надо мной. Чтобы моё унижение, моё мастерство и моё полное самоустранение становились кистями и красками для вашей картины наслаждения.
Он опустился на колени не приближаясь, оставаясь на почтительной дистанции.
—Я прошу позволить мне быть вашим учеником и рабом в одном лице. Вашим инструментом для познания самой себя. Это… единственный дар, который я могу вам предложить, который будет хоть сколько-то соответствовать тому дару доверия, что дали вы мне.
Аня слушала, и внутри всё замирало. Доминик предлагал себя как любовника, как инструмент, как живой, дышащий учебник по её собственному телу. Это было самое интимное, самое откровенное и самое унизительное для него предложение, которое она могла представить.
Аня медленно поднялась из-за стола и подошла к нему. Остановилась так близко, что могла чувствовать тепло его тела.
—Встань. Ты предлагаешь отдать мне свою науку? Свои секреты? Чтобы я использовала их против тебя же? — её голос был тихим, как змеиное шипение.
— Да, госпожа. Чтобы моё знание служило лишь усилению вашей власти.
Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась его губ.
—Хорошо. Я принимаю твой дар. Но помни: с этого момента каждое прикосновение твоих рук ко мне будет не лаской. А актом служения. Каждый мой стон будет не от твоего умения. А от моего разрешения тебе это умение применить. Ты — всего лишь проводник. Я — источник и конечная цель. Понял меня?
— Да, госпожа, — его дыхание перехватило, и Доминик зажмурился от переполнявших его чувств — облегчения, благодарности, жгучего предвкушения.
— Тогда начинаем сейчас, — Анна отступила на шаг, и её взгляд стал томным и властным одновременно.
— Первый урок. Покажи мне, как ты умеешь смотреть. Как должен смотреть раб на свою Госпожу, когда та даёт ему разрешение прикасаться только взглядом, без единого движения и слова.
И она медльно, словно исполняя ритуальный танец, стала развязывать бант на своей блузке.
Её пальцы дрогнули на первой пуговице. Не от неуверенности, а от оголенности собственного нерва. Вчера он стоял перед ней — молодой, атлетичный, совершенный в своей нагой дерзости. Его тело было заявкой, вызовом, произведением искусства. А что могла предложить она? Зрелая женщина, с телом, на котором остались следы прожитых лет и родов. Не оружие, нет. Скорее… уязвимость.
Доминик моложе. Он видел десятки, сотни идеальных тел.
Вчерашнее обнажение перед ней было ставкой игрока, готового на всё. Теперь её очередь показать свое — не идеальное, а настоящее, со всеми изъянами и страхами.
Вторая пуговица. Шелк блузки мягко разошёлся. Анна видела, как замер Доминик, перестав дышать. Его взгляд был прикован не к коже, а к её пальцам, к этому медленному, немому ритуалу.
Пусть видит. Пусть видит всё. И если это отпугнёт его… если он увидит лишь возраст и несовершенство… значит, так и должно было случиться.
Третья пуговица. Четвёртая. Она чувствовала прохладу воздуха на коже, и от этого мурашки бежали по спине. Анна не смотрела на него, боясь увидеть разочарование, насмешку или, что хуже, вежливую снисходительность.
И когда последняя пуговица расстегнулась, и она медленно, почти с обреченностью, откинула полы блузки, обнажив кружево бюстгальтера и всю линию живота, в груди у неё всё сжалось в ледяной ком.
Анна заставила себя встретиться с ним взглядом, готовясь к худшему.
Но то, что она увидела, заставило её сердце не сжаться, а сделать болезненный и прекрасный кувырок.
В его глазах не было ни оценки, ни сравнения. Не было похоти, которая ищет и потребляет. Его взгляд был… благоговейным. Таким, каким смотрят на что-то долгожданное и бесценное. Он смотрел на неё так, будто видел не тело, а откровение. Его губы слегка приоткрылись, дыхание стало прерывистым, и по его лицу пробежала тень чего-то бесконечно уязвимого — совсем как у неё самой.
Доминик видел не её возраст., а её смелость.