— Теперь ты можешь идти, — выдохнула она, наслаждаясь тем, как по его телу пробежала судорога фрустрации и покорности. Она оставляла Доминика возбуждённого, благодарного и бесконечно зависимого.
— Госпожа, — его голос сорвался на низкий, животный хрип. Он поклонился, глубоко и почтительно, с трудом выпрямляясь, и хстараясь двигаться бесшумно, вышел из комнаты.
Доминик шёл по коридору, почти не чувствуя под собой ног. Каждый шаг отдавался в висках бешеным стуком крови. Всё его тело горело, а плоть ныла от невыносимого, восхитительного напряжения. Воздух в его комнате показался спёртым и густым. Он не мог сесть, не мог лечь. Он ходил из угла в угол, как раненый зверь, чувствуя на своей коже её взгляд, прикосновение, каждый её влажный след на своих губах. Доминик сжал кулаки, пытаясь взять под контроль дрожь. Безумие. Это было чистейшее безумие. Анна, даже не понимая того, делала с ним всё, о чём он только мог мечтать в самых смелых фантазиях. Лишение разрядки было не наказанием. Это был дар. Высшая форма доверия и власти. Она так уверена в его подчинении, что позволяет себе это. И от этой мысли его охватила новая, сокрушительная волна возбуждения. Ему пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Он стоял, тяжело дыша, и понимал, что тонет. И не хочет спасаться. Где то через полчаса, совладав с дыханием, но не с внутренним трепетом, Доминик вышел на террасу. Он встал у перил, вложив в позу всё оставшееся самообладание, и уставился в тёмную даль океана, чувствуя её приближение ещё до того, как она произнесла его имя.
Аня опустилась на диван, ощущая, как по её коже бегут мурашки. Это было только начало. Всего лишь первый урок. Вкусив плод абсолютной власти, она уже понимала — обратной дороги нет.
Эхо оргазма ещё пульсировала глубоко внутри, но уже сменялось новым, тёплым и настойчивым голодом. Она вспомнила его глаза — полные покорности, … благодарности. Счастья. Он наслаждался этим. Его унижение было его воздухом.
И Анна поняла. Просто наслаждаться его мастерством — значит оставаться на его территории. На территории его знаний. Нет. Ей нужно было больше. Нужно было выстроить свою территорию. Свой порядок. Свой закон.
Она поднялась, накинула халат и вышла на террасу. Ночь была тёплой, полной звуков жизни. Аня нашла его там.
Он стоял у перил, глядя на океан. Со спины его фигура казалась спокойной, почти расслабленной: плечи были опущены, спина прямой, руки лежали на прохладном камне перил. Но стоило Анне сделать шаг ближе, как детали сложились в иную картину.
В лунном свете она разглядела, как застыли мышцы его спины и плеч, создавая иллюзию расслабленности ценою колоссального внутреннего контроля. Его поза была слишком идеальной и неподвижной, как у солдата, замершего по стойке «смирно». Анна поняла — всё его существо сфокусировалось на ней.
Доминик был в том же состоянии, в котором она его оставила — на краю, в напряжении, в тисках восхитительного возбуждения. И эта неестественная, выстраданная собранность, этот стоический контроль над собственной плотью, который она же и вызвала, наполняли её головокружительной силой.
— Доминик. ...
Он немедленно обернулся и опустил взгляд.
— Госпожа.
— Ты хорошо служил сегодня, — констатировала она. Её голос был ровным, без намёка на похвалу. — Но служба — это не только действия в моменте. Это система. Распорядок. Дисциплина. С сегодняшнего вечера мы устанавливаем правила твоего пребывания здесь.
Он не ответил, лишь чуть внимательнее наклонил голову, всем своим существом выражая готовность слушать.
— Первое. Твоя комната — в гостевом крыле. В эту часть виллы ты заходишь только по моему прямому приглашению или для уборки, когда меня нет внутри. Твоя спальня — это твоя крепость. Но ты не хозяин здесь. Ты гость. На моих условиях.
— Так, госпожа.
— Второе. Твой подъём — в шесть утра. Ты готовишь мне завтрак и приносишь его сюда, на террасу, к семи. После этого у тебя два часа на твою удалённую работу. Ровно в девять ты освобождаешься и готов к моим указаниям.
Она видела, как напряглись его плечи. Ранний подъём и жёсткий график были для него, полуночника и хозяина своего времени, настоящим испытанием. И это её возбуждало.
— Третье. В течение дня ты обращаешься ко мне только «госпожа». Без исключений. Твой взгляд при разговоре опущен. Если я задаю тебе вопрос, требующий развёрнутого ответа, ты можешь поднять глаза на моё лицо, но не выше.
— Да, госпожа.
— Четвёртое. Твоя одежда. — Она окинула его взглядом. — Весь твой гардероб здесь — это белые льняные брюки и чёрные футболки без белья. Никаких костюмов. Никаких намёков на того, кем ты был снаружи. Здесь ты — никто. Только моя собственность. Понятно?