Он сглотнул, и его кадык дрогнул. Это было самым унизительным — лишить его доспехов, статуса, свести одежду до уровня униформы слуги.
—Понятно.
— Пятое, и самое главное, — она сделала паузу, подходя к нему вплотную. — Твои ласки, твои уроки… они происходят только по моей инициативе. Ты никогда не предлагаешь их. Ты никогда не намекаешь. Ты ждёшь. Даже если тебе кажется, что я хочу этого. Особенно если тебе кажется, что я хочу этого. Твоё желание не имеет никакого значения. Имеет значение только моё. Ты — инструмент. Инструмент не может хотеть.
Анна увидела, как по его телу пробежала судорога. Это правило било в самую суть его натуры. Лишить его права на инициативу в самом интимном — это была высшая форма власти над ним.
— Вы… — его голос сорвался на хрип. — Вы… не пожалеете об этом, госпожа.
— Я знаю, — холодно ответила она. — Теперь твоя очередь. У тебя есть просьбы? Вопросы? Возражения?
Доминик глубоко вздохнул, поднял на неё глаза.
—Только одна просьба. Разрешите… разрешите иногда прикасаться к вашим ногам. Как к… якорю. Чтобы ощущать под пальцами твердь, когда всё внутри меня переворачивается от вашего взгляда. Чтобы не забывать, где мое место.
Просьба была настолько неожиданной, искренней и глубокой, что у Ани перехватило дыхание. Это был его наркотик. Не её тело, не секс — ритуал. Поклонение. Осознание своего места.
Она медленно кивнула.
— Я подумаю. Это будет зависеть от твоего поведения. А теперь… — она обвела взглядом террасу, — …ты можешь начать свою службу. Принеси мне бокал воды. И жди в своей комнате. Я позвоню, если ты понадобишься.
Он поклонился, глубоко и почтительно, развернулся и бесшумно скрылся в темноте дома.
Его мысли за стеной были хаотичным вихрем. Он, опытный нижний, знаток всех ритуалов и психологических игр клуба, сейчас стоял, прислонившись лбом к прохладной стене своей комнаты, и пытался отдышаться. Это было непохоже ни на что. В клубе всё было безопасно, предсказуемо, ограничено временем и правилами. Здесь же… Здесь она, абсолютный дилетант, интуитивно, будто считывая его самые потаённые фантазии, выстраивала для него совершенную и страшную ловушку — реальность, где он был действительно никем. Её правила, её дисциплина, её холодная, безошибочная точность в определении его уязвимых точек… Это было безумие. Он должен был бежать. Сейчас же. Но Доминик не мог. Он был пойман, пленён, прикован к ней не контрактом, а каждой клеткой своего существа. Её взгляд, её движения, её тихий, властный голос стали для него не наркотиком, а кислородом. Он тонул в этом, и ему не хотелось спасаться. Доминик Виншу готов был плевать на всё и всех ради ещё одной минуты этого абсолютного, всепоглощающего падения.
Аня осталась одна, опершись о перила. Её руки дрожали.
Но когда он вернулся с бокалом воды на серебряном подносе, опустился перед ней на одно колено и протянул его, не поднимая глаз, её страх сменился странным спокойствием.
Она взяла бокал, её пальцы слегка коснулись его.
— Можешь идти.
— Спокойной ночи, госпожа.
Он ушёл. Аня сделала глоток прохладной воды. Она была как вампир, утоливший первую жажду, но уже чувствующий, что это — лишь начало. Его унижение, его дисциплина, его ритуал — это было терпкое, сложное вино, от которого кружилась голова и разгоралась кровь.
И она знала, что завтра она захочет больше.
Якорь
Глава 15, которую я переписывала 150 тысяч раз.
Аня проснулась не от будильника, а от божественного аромата свежесмолотого кофе и чего-то сладковато-сдобного. Солнечный свет, проникая сквозь щели жалюзи, рисовал на полу золотые полосы. Она потянулась, и всё её тело отозвалось приятной, глубокой усталостью — напоминанием о вчерашнем «уроке».
Ровно в семь ноль-ноль на её прикроватном телефоне раздался тихий, настойчивый звонок. Катя. Аня взяла трубку, и сердце её сжалось от привычной тревоги.
— Мамочка! Привет! — звонкий голос дочери сразу же развеял все страхи. — У меня тут всё так круто! Со мной тётя Лиза, мы уже сделали зарядку и сейчас едим блины! А потом поедем в бассейн! Она знает кучу игр! А Стёпка сегодня улетает! На самолёте! Я тоже хочу полетать на самолёте, мам..
Аня с замиранием сердца слышала
в голосе дочери неподдельный восторг, и камень с души окончательно упал. Доминие не солгал. Он обеспечил её детям не просто присмотр. Чувство вины отступило, сменившись странной, тёплой благодарностью.
Она поговорила с Катей ещё несколько минут, потом поблагодарила няню — женщину с приятным, спокойным голосом — и положила трубку. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь лёгким шумом прибоя и… абсолютной неподвижностью за дверью. Он был там. Ждал.