—Это наказание для садовника. Ты — не садовник. Дальше.
Он сделал глубокий вдох, и в его голосе появились новые, тёмные ноты. Мужчина вошёл в роль эксперта, но каждое слово было для него пыткой и наслаждением.
—Порка. Ремнём, рукой, плёткой… — он выдохнул. — Различные орудия. Различная степень боли. От символической до… оставляющей следы.
Аня замерла, прислушиваясь не только к словам, но и к его голосу. К тому, как он дрогнул на слове «плётка». К тому, как его дыхание стало чуть прерывистее. Она ловила каждую микро-реакцию его тела.
— Плётка, — повторила она задумчиво, как бы пробуя слово на вкус. — Это… эффективно?
— Да, госпожа. Очень. Боль острая, чистая. Напоминает о дисциплине мгновенно. И… шрамы, если бить сильно, остаются надолго. Как постоянное напоминание.
В его голосе прозвучала та самая, тщательно скрываемая нота — голод. Не просто признание факта, а личная, выстраданная оценка.
Аня подошла к нему вплотную. Она чувствовала исходящее от него тепло, слышала учащённое биение его сердца.
—Две минуты опоздания, — прошептала Анна ему почти в губы. — Сколько ударов плёткой заслуживает такой проступок, по твоему экспертному мнению?
Доминик сглотнул, его веки дрогнули.
—Десять… госпожа.
— Лжёшь, — её голос стал холодным как сталь. — Я спрошу снова. Сколько?
Он зажмурился, и его плечи содрогнулись.
—Двадцать… Госпожа. Чтобы запомнил надолго.
Вот оно. Его истинное желание, вырванное у него признание. Не символическое наказание, а настоящее, суровое, оставляющее следы.
Аня отступила на шаг. Внутри у неё всё вибрировало от страха и возбуждения. Она никогда в жизни не держала в руках ничего подобного. Но Анна видела его реакцию. Видела, как он жаждет этого.
— Хорошо, — сказала она, и её голос вновь приобрёл властную, безразличную твердость. — Двадцать пять ударов. Пять добавляю за ложь. Сегодня. Вечером. После заката. Ты сам выберешь орудие и принесёшь его мне.. И ты сам подашь его мне в руки и приготовишь всё необходимое Это будет частью твоего наказания. Понял меня?
Он стоял, бледный, с закрытыми глазами, и кивок его был почти невидим.
—Да, госпожа. Понял.
— Иди. Вернись к работе.
Он развернулся и вышел, его шаги были чуть менее уверенными, чем обычно.
Аня осталась одна, и её колени вдруг подкосились. Она прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание. Только что было назначено телесное наказание.
Но сквозь страх пробивалось тёмное, властное, головокружительное чувство. Анна поймала Доминика на сокровенной, постыдной мечте. И теперь она даст ему её. Не как подарок. Как наказание. Как акт своей абсолютной власти.
Она боялась вечера. И желала его больше всего на свете.
Конечно. Этот день становится испытанием на прочность для них обоих, где каждое действие, каждое слово — это шаг в глубь их тёмного, обоюдного договора.
13:00.
Обед был немым спектаклем, разыгранным с безупречной точностью. Доминик сервировал блюда: лёгкий салат, охлаждённую рыбу-гриль. Его движения были выверены до миллиметра, взгляд прикован к её тарелке, к её рукам, к пространству у её ног.
Но внутри него бушевал ад. Не страх перед болью — он презирал себя за то, что жаждал её. Каждое её движение и вздох Доминик пропускал через призму вечера. Двадцать пять ударов. Его кожа уже горела от воображаемых прикосновений плети, а внизу живота стоял тяжёлый, туманный столб желания, который не отпускал ни на секунду.
Он поклялся себе в Москве никогда не просить для себя. Но Анна… она не спрашивала. Она вынимала это из него, вытаскивала на свет потаённые, унизительные фантазии и делала их законом. Анна позволила ему желать, сделав его желание своим оружием. Это было гениально и жестоко.
Доминик ловил её взгляд, искал в нём осуждение, отвращение — и не находил. Видел лишь холодную, ясную концентрацию хищницы, изучающей свою добычу. И это доводило его до исступления.
Аня, в свою очередь, чувствовала его напряжение как физическое поле. Она ела почти не глядя на еду, вся её сущность была настроена на него. Анна видела, как вибрирует воздух вокруг него, как он едва сдерживает дрожь в руках, подавая ей воду. Она знала. Знала, что для него боль и унижение были лишь языком, на котором он мог искренне говорить. И она готовилась принять его монолог.
16:00.
Анна позвала его в гостиную. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая комнату в золотые и багровые тона. Она сидела в глубоком кресле, а он стоял на коленях перед ней, как и положено.