— Мы обсудили наказания, — начала Анна ровным голосом. — Теперь обсудим… награды. Вернее, формы допустимой близости. Между мной и тобой. Расскажи мне варианты. Как госпожа может использовать тело своего раба для собственного удовольствия, не нарушая субординации? Говори. Всё, что знаешь.
Доминик сделал глубокий вдох, его голос был низким и немного затуманенным, будто он погружался в транс.
—Всё зависит от воли госпожи. Всё допустимо. Но есть… иерархия. Уровни доверия и интимности.
— Перечисли.
— Первый уровень. Раб— как объект для созерцания. Его тело служит для эстетического наслаждения госпожи, для укрепления её власти через визуальное обладание.
—Мне не нравится. Дальше.
—Второй. Раб — как живой инструмент. Его руки, язык, губы… всё его мастерство направлено на удовольствие госпожи. Без взаимности. Без проникновения. Это… служение плоти.
Анна сделала вид, что ненадолго задумалась.
—Третий. — Его голос дрогнул. — Проникновение. Но… одностороннее. Раб может быть использован для удовлетворения госпожи. Его собственное удовольствие не имеет значения, оно либо игнорируется, либо подавляется, либо становится частью его унижения. - на лбу мужчины выступила испарина.
—Четвёртый. — Он почти выдохнул. — Полная физическая близость. Но… в ролях. Госпожа использует тело раба по своему усмотрению. Он же получает доступ к её телу только как инструмент для её наслаждения. Его оргазм… возможен только с прямого разрешения, как акт милости, и часто — в унизительной для него форме.
Он замолчал, его грудь тяжело вздымалась.
Аня слушала, и её собственное тело отзывалось на каждое слово волнами жара. Она смотрела на него, на его сильную шею, на сжатые кулаки, и понимала, что Доминик описал не абстрактные категории. Он выложил перед ней лестницу своих собственных, сокровенных желаний, от простого к сложному.
— Какой вариант… наиболее соответствует твоей концепции служения? — всё же спросила Аня, уже зная ответ.
— Третий или четвертый, госпожа, — он выдохнул, как будто сбросив с себя груз. — Они… самые чистые. В них нет равенства. Только использование. Только власть и подчинение.
Аня медленно поднялась с кресла и подошла к нему. Она протянула руку и положила ладонь ему на голову, ощущая под пальцами мягкие волосы.
—Я принимаю твою рекомендацию к сведению. Но решение будет всегда оставаться за мной. В зависимости от твоего поведения и степени твоего рвения.
Её пальцы слегка сжались, притягивая его голову к себе.
—Сегодня вечером, после наказания… я возьму свою награду. В соответствии с третьим вариантом. Ты готов служить?
Он прикрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога блаженства и боли.
—Всегда готов, госпожа.
— Хорошо. Иди. Приготовь всё к нашему… уроку. И жди моего звонка.
Он поднялся, поклонился и вышел, его спина была прямой, но это давалось ему с огромным усилием.
Аня осталась одна в наступающих сумерках, дрожа всём телом как от холода. Она только что легализовала свою власть над его телом в самой интимной форме. Она решила, что будет использовать его, взяв как вещь, для своего удовольствия.
Анна боялась вечера. Боялась своей темноты, своей жажды. Но больше всего на свете она боялась, что этот вечер никогда не закончится. Потому что уже не представляла, как сможет жить без этого чувства — абсолютной, всепоглощающей власти над тем, кто добровольно отдал ей себя в рабство.
18:00.
Закат окрасили небо в лиловые и персиковые тона. Воздух стал прохладнее, наполненный вечерними ароматами. В проёме террасы возникла его фигура.
Доминик стоял, застывший, как изваяние. В его руках, опущенных вдоль тела, он держал плётку. Не длинную, театральную, а короткую, гибкую, с несколькими хлыстообразными концами из чёрной кожи. Инструмент выглядел серьёзно и профессионально.
Аня сидела в кресле, повернувшись к нему. Она видела его — собранного, готового, почти что отрешённого. И тогда, прежде чем она успела это осознать, из её горла вырвался шёпот, полный неподдельной, животной тревоги:
— Доминик?
Его имя прозвучало не как приказ, а как вопрос. Почти как мольба.
Он вздрогнул, будто его окатили ледяной водой. Этот тон… этот надлом в её голосе. Он слышал его всего раз — в тот вечер, когда она разоблачила его эгоизм. И тогда это означало её боль, её разочарование. Сейчас? Что сейчас могло вызвать это? Доминик не сделал ничего плохого. Он лишь принёс то, что она приказала.
И вдруг его осенило. Осенило с такой силой, что у него перехватило дыхание.
Анна боится.
Не его. Не боли, которую может причинить ему. Себя. Своей собственной тени. Той силы, что она сейчас должна проявить. Она никогда этого не делала.
Вся его собственная нервозность, всё возбуждение от предстоящего наказания мгновенно испарились, сменившись одной всепоглощающей целью — дать ей силу. Он должен был стать не просто получателем наказания, а жертвенным алтарём, на котором она разожжёт огонь своей истинной власти.