Анна не делала резких движений, лишь держала его в руке, чувствуя, как пульсирует венка под пальцами, как дыхание Доминика срывается. Затем она обняла его за шею и притянула к себе, коснувшись его губ своими в первом по-настоящему равном поцелуе. В нём не было доминирования, только теплота, солёный вкус океана и что-то неуловимо нежное.
Он застыл, полностью отданный на её милость, потерянный и абсолютно счастливый.
Через мгновение Анна отстранилась. Её глаза блестели.
—Время завтракать, — произнесла она своим обычным, ровным голосом, как будто ничего не произошло, и повернулась к берегу.
Он стоял по пояс в воде, совершенно сбитый с толку, его тело горело и требовало продолжения, а разум отказывался понимать правила этой новой игры.
На берегу Доминик молча, дрожащими руками, обтёр её пушистым полотенцем, помог накинуть халат. Сам же остался обнажённым. Анна увлекла его за собой, не дав захватить и надеть брюки. Она уселась за изысканно сервированный стол, взяла бокал со свежевыжатым соком и посмотрела на него.
— Кофе, — сказала Анна мягко, и в уголках её губ играла едва заметная улыбка.
— Госпожа, кофе нужно сварить, прошу прощения, Вам придётся подождать 5 минут.
Анна милостиво кивнула, позволяя мужчине удалиться.
Доминик подошёл, чтобы налить ей кофе, прекрасно зная, что это — самая изощрённая пытка из всех, что она для него придумывала. Стоять перед ней, обнажённым, дико возбуждённым после её ласк, и при этом сохранять концентрацию, чтобы не уронить ни капли, не выдать ни единым звуком бушующую внутри бурю. Каждое его движение было молитвой. Каждый её взгляд — и наградой, и наказанием.
Затем он служил ей за завтраком в полной тишине, и только лёгкая дрожь в его руках выдавала состояние человека, стоящего на грани между раем и адом.
Их последний день а Тае начался не с дисциплины, а с милости.
— Я хочу сегодня погулять, просто по берегу: ты и я. - вдруг заявила Аня. - Если хочешь, можешь одеться, — пошутила она, доедая последнюю дольку манго.
— Я пока приму душ. Выдвигаемся в 8:30.
Он молча кивнул, всё ещё находясь под впечатлением от утреннего купания. Когда Анна скрылась в спальне, Доминик отправился в свой душ. Тёплые струи омыли его тело, но не смогли смыть ощущение прикосновений и вкус её губ. Его мысли путались.
«Просто погулять». «Если хочешь, можешь одеться».
Эти простые,почти бытовые фразы крутились в его голове, вызывая новую, странную форму возбуждения. Это была не игра в унижение, а нечто более глубокое — иллюзия нормальности, которую Анна ему даровала. Возможность быть рядом не только как раб, но почти как… спутник. Это было и пугающе, и пьяняще. Доминик тщательно выбрал одежду — лёгкие льняные шорты и рубашку, простые, но безупречного кроя. «Если хочешь, можешь одеться». Он хотел. Для неё.
Ровно в 8:30 мужчина ждал её у выхода на пляж. И когда Анна появилась, у него перехватило дыхание.
На ней было не платье, а короткие джинсовые шорты и простая белая майка, промокающая на солёном ветру. Волосы были собраны в небрежный хвост. Она выглядела не Госпожой, а девчонкой, готовой к приключениям. И в этой простой, невероятно естественной красоте было столько чувственности, что его тело отозвалось мгновенным, животным откликом. Льняные шорты скрывали мало. Эта «пытка» оказалась изощреннее утренней наготы.
— Пошли, — улыбнулась Аня, словно не замечая его состояния, и тронулась в путь по кромке прибоя.
Они шли молча несколько минут, и потом она внезапно начала брифинг. Голос её был деловым, но взгляд блуждал по волнам.
—Итак, начнем: доложи о готовности проектов на следующую неделю. Видишь ли ты какие ошибки со своей стороны?
Доминик собрался с мыслями, заставив мозг переключиться на привычные рельсы. Он отчитался чётко и лаконично, анализируя, предупреждая о проблемах. Она кивала, задавала уточняющие вопросы. Это был их странный, сюрреалистичный ритуал: они обсуждали многомиллионные сделки, босиком, на пустынном пляже, под крики чаек.
Когда деловая часть была окончена, наступила пауза. И Анна заговорила снова, но совсем другим тоном — тихим, задумчивым.
— Знаешь, этот остров… он мне напомнил... В детстве мы с отцом часто ездили на море. Не в отели, а с палатками. Искали самые дикие, безлюдные пляжи. Вот так же, как здесь. Только нас было трое: я, папа и море. Он учил меня разводить костры, ловить рыбу… — она замолчала, глядя вдаль, и в её голосе послышалась лёгкая, светлая грусть.
— Здесь пахнет так же. Свободой и… одиночеством. Таким хорошим, правильным одиночеством.