Доминик слушал, затаив дыхание. Она делилась с ним не телом, не властью — кусочком своей души. Своей настоящей, до их жизни. Это доверие обожгло его сердце. Он был тронут до глубины души. В этот момент Доминик почувствовал себя не рабом, а хранителем её самой ценной тайны.
Она обернулась к нему, и в её глазах снова запрыгали озорные искорки.
—А теперь догоняй! — крикнула Аня и с хохотом бросилась в накатывающие волны.
Он на мгновение застыл, поражённый её внезапной переменой, а затем ринулся вслед. Они плескались, как дети, Аня пыталась брызгаться на него, а Доминик инстинктивно уворачивался, и его сердце разрывалось между восторгом и благоговением. Она позволила ему увидеть себя — не только Госпожу, но и ту девочку с дикого пляжа. И в этом жесте было больше власти и близости, чем во всех их ритуалах, вместе взятых.
Он понял, что это и есть их самый главный урок. Урок тотального доверия, которое обязывает сильнее любых цепей.
Пикник на пустынном берегу затянулся до обеда. Они сидели на разостланном пледе, доедая фрукты и запивая их холодным белым вином. Доминик, опьянённый не столько алкоголем, сколько невероятной свободой этого дня, позволил себе шутить, рассказывая забавные и порой нелепые истории из времён становления своей компании — о провальных переговорах, о странных клиентах, о своих собственных ошибках, которые сейчас казались смешными.
Аня слушала его, подперев подбородок рукой, и с интересом разглядывала его лицо, освещённое тайским солнцем. Она пыталась разглядеть того человека, который стоял за маской босса-титана и маской преданного раба. И ей это нравилось. Ей нравился его ум, его суховатое чувство юмора, лёгкая самоирония. В эти моменты он был просто мужчиной. Интересным и привлекательным.
— Значит, ты чуть не устроил пожар в собственном офисе, пытаясь впечатлить инвесторов самостоятельной установкой кофемашины? — Аня рассмеялась, и смех её звучал легко и естественно.
— Я был молод, глуп и уверен, что могу всё сам, — улыбнулся Доминик в ответ, и в его глазах светилось что-то тёплое, что она видела нечасто.
Но солнце палило нещадно, и их плечи и спины, тронутые загаром, начало печь огнём. Аня поёжилась.
— Пора возвращаться, — сказала она, и в её голосе уже послышались нотки чего-то другого, того самого, что отделяло её от просто Ани.
— Мы обгорели. И твои… следы от порки.., — она кивнула в сторону его спины, — им нужен уход.
Он кивнул, мгновенно ощущая сдвиг в атмосфере. Лёгкость уходила, уступая место привычному, сладкому напряжению. Они молча собрали вещи и пошли обратно по пышащему жаром пляжу.
Вилла встретила их прохладной тишиной. Аня остановилась посреди комнаты и повернулась к Доминику. Её поза, взгляд, даже то, как она держала плечи — всё изменилось. Исчезла девчонка в джинсовых шортах. Вернулась Госпожа.
— Иди, прими душ, — сказала она, и её голос приобрёл ту самую, хорошо знакомую ему властную плотность.
— Приготовь всё необходимое. Шёлк. Повязку на глаза. Кляп. И жди меня здесь через час. — Она сделала маленькую паузу, и в её глазах вспыхнула искра чего-то нового, незнакомого.
— Сегодня вечером я сыграю с тобой в особую игру. Это будет мой подарок тебе.
Доминик замер на секунду, его мозг пытался обработать этот контраст. Ещё час назад они смеялись над его неудачами, а сейчас она говорила о кляпе и подарке в таком тоне, от которого кровь стыла и закипала одновременно. Но дрессировка оказалась сильнее. Его тело среагировало раньше сознания. Он опустился на одно колено, склонив голову.
— Да, госпожа. Слушаюсь.
Стоя под струями воды, Доминик пытался понять, что его ждёт. «Подарок». Что это могло значить? Новая форма боли? Новое унижение? Но в её глазах было не это. Был… вызов. И обещание. Его руки слегка дрожали, когда он раскладывал идеальными линиями атрибуты сессии, готовя и себя, и пространство к её приходу. Он не понимал правил новой игры, и это пугало и возбуждало его одновременно. Доминик был идеальным инструментом, ожидающим руки мастера, не ведающей, что ею будет создано, но уже трепещущим в предвкушении.
Ровно через час он стоял на коленях посреди спальни, ожидая. Его поза была безупречной, но внутри всё кричало от любопытства и нервного возбуждения. Контраст между солнечным днём и тем, что должно было случиться вечером, был настолько ярок, что его сознание едва с ним справлялось. Доминик не был больше тем мужчиной с пикника. Он был рабом, ожидавшим свою Госпожу, чтобы принять свой дар — какой бы он ни был.