Воздух в спальне был прохладным и густым после жаркого дня. Солнце садилось, окрашивая комнату в багровые и золотые тона. Тишину нарушал лишь приглушённый рокот океана и их собственное, слегка учащённое дыхание.
Аня подвела его к массивной кровати. Её движения были медленными, ритуальными.
—Ложись, — её голос звучал мягко, но не допускал возражений.
Доминик повиновался, его глаза горели любопытством и предвкушением. Она взяла с тумбочки несколько длинных полос мягкого, но прочного шёлка. Её пальцы скользнули по его запястьям, привязывая их к резным стойкам кровати. Затем последовали лодыжки. Он не сопротивлялся, полностью отдаваясь ей, его доверие было абсолютным и осязаемым.
— Ты мой, — прошептала Анна, склоняясь над ним. — Весь. Без остатка. И сегодня твоё удовольствие принадлежит только мне.
Она взяла чёрную повязку на шёлковой подкладке и медленно завязала ему глаза. Мир для него сузился до темноты и обострившихся ощущений. Затем в его губ коснулся изящный кляп из чёрной кожи с серебряной пряжкой.
—Открой рот.
Он послушался, и Анна вложила ему в челюсть прохладную кожу, застегнув пряжку на затылке. Теперь Доминик мог только глухо стонать и дышать носом, полностью лишённый возможности просить или говорить.
Анна отступила, чтобы полюбоваться картиной: могущественный мужчина, распятый на её ложе, слепой и безмолвный, полностью во власти её воли. Его грудь тяжело вздымалась, мышцы натянулись под кожей, покрытой лёгким загаром и бледными полосками заживающих шрамов — немыми свидетельствами их общей истории.
Первый контакт был едва ощутимым. Лёгкое, воздушное прикосновение, заставившее всё тело содрогнуться. Большое страусиное перо скользнуло по его шее, обошло ореолы сосков, спустилось по животу, игриво обводя каждый мускул, каждую выпуклость, не касаясь самого главного. Доминик издал глухой, подавленный стон, пытаясь прогнуться навстречу ласке, но узы держали его.
Аня меняла инструменты. То это были её волосы, рассыпавшиеся по его груди шелковистыми прядями. То кончики её пальцев, выписывающие замысловатые узоры на его внутренней поверхности бёдер. То её губы, обжигающе горячие на его коже, оставляющие влажные следы, которые тут же охлаждались её дыханием.
Она доводила его до грани безумия, медлительная и безжалостная в своей нежности. Он был натянут как струна, каждый нерв кричал от переизбытка ощущений и мучительного ожидания. Его тело было её картой, а она — неутомимой исследовательницей.
И тогда она сменила тактику. Перо отлетело в сторону. Она склонилась над ним, и её язык — влажный, шершавый, невероятно точный — повторил путь пера, но уже с совершенно иной интенсивностью. Она исследовала, вкушала, ласкала, заставляя его извиваться в немых рыданиях наслаждения, срывая с него все слои контроля, всю броню, оставляя лишь голую, трепещущую плоть и оголённые нервы.
Когда его стоны стали отчаянными, а тело покрылось испариной от невыносимого напряжения, Анна на мгновение замерла. Он услышал тихий шелест — это она скидывала с себя одежду. Затем лёгкий вес на краю кровати.
Она оседлала его, но не спешила принять в себя. Анна просто сидела на его бёдрах, позволяя ему чувствовать тепло и влажность своего тела, его мучительную близость. Её руки легли на грудь Доминика, под пальцами чувствовался бешеный стук его сердца.
— Ты выдержал всё, что я тебе дала, — прошептала она ему на ухо, её голос был низким и густым, как мёд.
— Боль. Унижение. Доверие. Теперь прими свой главный приз. Моё наслаждение.
И она медленно, невероятно медленно, опустилась на него, принимая его в себя, заполняясь им до предела. Глухой, сдавленный крик вырвался из-под кляпа.
Анна начала двигаться. Не спеша, контролируя каждый микрон, каждый вздох. Она использовала его тело для собственного удовольствия, и в этом была высшая форма власти. Она смотрела на него — слепого, связанного, полностью отданного на её милость, и видела на его лице не боль, а абсолютный экстаз.
Её ритм ускорился. Её пальцы впились в его плечи. Анна теряла контроль, и в этом была её собственная капитуляция. Тело Доминика напряглось под ней в последнем, мощном усилии, и она почувствовала, как его тихий, сдавленный стон сливается с её собственным криком, когда волна оргазма накрыла их обоих, смывая все границы между болью и наслаждением, между Госпожой и рабом, оставляя лишь чистое, животное единство.
Она рухнула на его грудь, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с её собственным. Несколько минут они просто лежали так, приходя в себя.