Анна протянула руку и коснулась его щеки.
—Встань, — прошептала она.
Он поднялся.
— Ложись со мной, — сказала Аня отодвигаясь и давая ему место под одеялом. — Просто ложись. И держи меня. Сегодня мне не нужен раб. Мне нужен ты.
Они лежали так ещё несколько мгновений, слушая, как просыпается мир. Рай заканчивался. Впереди была сложная, двойная жизнь. Но у них теперь был секрет. Мост между двумя мирами.
Доминик лежал неподвижно, прислушиваясь к её дыханию, которое постепенно становилось ровным и глубоким. Анна уснула. А он остался наедине с бурей, бушующей внутри.
Вспомнились её слёзы. Хрупкость, в тот миг, когда маска Госпожи треснула, обнажив испуганную женщину. Анна не оттолкнула, приняла предложенный план. Не испугалась масштаба его одержимости. И в ответ подарила ему новое рождение. Она увидела в нём того, кого он сам боялся признать, — не бизнес-титана, не мастера изощрённых игр, а просто мужчину, готового отдать всего себя в рабство за право дышать одним воздухом с ней.
Доминик боялся той силы, что таилась в этой хрупкости. Боялся той власти, которую она над ним имела. Но сильнее страха была благодарность за то, что она есть. За то, что Анна не сбежала. За то, что позволила ему прикоснуться к этой истине, к этому абсолюту, по сравнению с которым вся его предыдущая жизнь казалась пресной и бессмысленной игрой.
Мужчина осторожно, чтобы не разбудить, притянул её чуть ближе. Он станет тенью, щитом, выстроив для своей госпожи неприступную крепость в самом сердце враждебного города. Создаст место, где можно быть собой. Где можно снова приказать ему упасть на колени.
С этим чувством тихой, всепоглощающей уверенности Доминик наконец позволил себе закрыть глаза.
Они заснули, сплетённые друг с другом, как два корня одного дерева. И когда первые лучи солнца пробились сквозь бамбуковый навес терассы,
Аня проснулась не от света, а от ощущения. Она лежала на боку, её спина была плотно прижата к мужской груди, а его сильные руки обвивали её, создавая непроницаемый кокон. Его дыхание было ровным и тёплым у неё в затылке, а тяжелая рука покоилась на её груди, не как собственнический захват, а как молчаливая клятва верности. В этом коконе было комфортно и безопасно, как никогда. И внутри рождалось новое, пугающее и головокружительное чувство — чувство чего-то бесконечно большего, чем просто страсть или игра во власть. Анна была пленницей в его объятиях, но при этом — абсолютной хозяйкой положения. Она позволила себе эту слабость, эту потребность в защите.
Госпожа, которая могла позволить себе быть просто женщиной, зная, что раб превратится в стражника её покоя.
План Доминика был безупречным. Логичным, безопасным, продуманным. Он предлагал ей всё на серебряном блюдечке: свободу от финансовых забот, защищённость детей, тайное убежище для её тёмной половины. Это была мечта любой женщины, оказавшейся в её положении. Но…
Баланс. Это слово висело в утреннем воздухе. Здесь, на вилле, он был её рабом. Его воля была сломлена и переплавлена в служение. Но в Москве… в Москве Доминик останется титаном, архитектором реальности. И если здесь и сейчас позволить себе , в этом коконе, забыть об этом, Аня рискует либо сломаться под давлением двойной жизни, либо начать требовать от него невозможного там, разрушив всё.
Она должна была научиться разделять. Быть Аней — матерью, женой (пусть лишь и формально), женщиной с ипотекой и рабочими проблемами. И быть Анной — той, чья воля — закон для могущественного мужчины. Одна не должна была вмешиваться в жизнь другой. Это был единственный путь.
Анна почувствовала, как его дыхание изменилось, стало чуть глубже, осознаннее. Он проснулся.
—Урок пятьдесят, — тихо, почти шёпотом, произнесла она, не оборачиваясь, чувствуя, как улыбка трогает её губы. — Научи Госпожу выходить из её роли.
Он тоже тихо рассмеялся в её взлохмаченный затылок, и его рука чуть крепче сжала её.
—Это самый сложный урок, госпожа, — его голос был утренним, хриплым и тёплым. — Потому что для меня вы всегда в этой роли. Даже когда спите.
Доминик помолчал, вдыхая запах её кожи.
—Но если пытаться… то Госпоже необходимо дать своему рабу имя.
Доминик произнёс это очень тихо, словно боясь спугнуть хрупкость момента.
—Там, в другом мире, у вас будут другие заботы. Вы будете уставшей, раздражённой, растерянной. Вы можете не заметить мой взгляд, моё движение. Но если вы произнесёте это имя — даже шёпотом, даже в толпе, — я услышу. И пойму, что вы зовёте меня не Доминика. Вы зовёте своего слугу. И я буду рядом. Мгновенно.