Когда её силы иссякли, стек со звоном упал на пол. Анна стояла над ним, дыша тяжело, её руки дрожали. Он лежал на полу, не в силах пошевелиться, каждое дыхание отдавалось огнём в рёбрах.
Она медленно опустилась на колени рядом с ним. В её глазах не было триумфа. Была пустота.
— Всё, — прошептала Аня. — Счёт оплачен.
Когда она ушла, оставив его лежать в темноте, разбитого, униженного, Доминик— впервые по-настоящему почувствовал свободу от иллюзий. И его искупление началось не с подписи контракта, а с молчания.
Равновесие
Глава 21
Дверь лифта закрылась за ней, отсекая мир, в котором на полу лежал избитый, униженный мужчина. Она старалась держаться, спускаясь на парковку. Но тишина машины не принесла облегчения. Едва Аня тронулась с места, её тело содрогнулось от сухого, надрывного спазма. Рыдания вырвались наружу — не тихие слёзы, а хриплые, удушающие вопли, в которых смешались ярость, отвращение к себе и всепоглощающая боль.
Она била по рулю, чувствуя, как в памяти всплывают картины: его спина, покрытая сине-багровыми полосами, его сдавленный стон, его глаза, полные не просьбы о пощаде, а… принятия. Это принятие было хуже любого крика. Оно делало её монстром. Аня была омерзительна самой себе. Но где-то в глубине, под пластами стыда, тлел уголёк ярости. Ярости на Винсента за его покорность. За то, что он позволил ей это сделать. За то, что не остановил её, не дал ей шанса остаться человеком.
Просить прощения? Нет. Это означало бы признать его правоту, вернуться в эти удушающие рамки. Она не могла.
Дима был в командировке. Няня забрала Катю. Убежище. Единственное место, где Аня могла побыть одна. Она заперлась в этой бездушной, идеальной квартире, пахнущей дорогим бельём и её собственным грехом, и, рыдая, написала заявление об увольнении. Короткое, сухое, без объяснений. Оно было её щитом. Её единственным способом сказать «стоп». Анна положила его на стеклянный стол вместе с ключом от клетки, которую она больше не хотела занимать.
Она дала себе срок. Семь дней, чтобы попытаться быть просто Аней. Женой. Матерью. Запретив себе думать о Винсенте, Доминике, контракте, боли и власти.
День первый. Доминик пришёл на работу к восьми. Безупречный костюм скрывал синяки, каждый из которых горел под тканью, напоминая о её наказании. Он ждал.
Десять.
Одиннадцать.
Анна не пришла.
Его телефон молчал. К полудню холодная тревога сменилась паникой. Он отменил все встречи, сказавшись больным, и поехал в Убежище. Словно зверь, идущий на запах крови.
Квартира была пуста. Слишком пуста. На столе лежал конверт. Его пальцы дрожали, когда он вынул листок. «Заявление об увольнении…» Больше Доминик не видел ничего. Бессильная, животная ярость, смешанная с отчаянием, вырвалась из его горла низким, сдавленным воем. Он рухнул на колени, сжимая в кулаках этот листок, и его тело сотрясали не рыдания, а настоящие конвульсии горя. Синяки на спине налились малиновой, пульсирующей болью, но Доминик почти не чувствовал её. Гораздо сильнее жгла тупая раздирающая агония внутри. Он был готов терпеть эту физическую боль вечно, лишь бы услышать её шаги за дверью.
День второй-третий.
Димa вернулся. Аня встретила его с улыбкой, помогла разобрать вещи, выслушала рассказы о командировке. Она играла роль с отчаянным старанием. Готовила завтраки, водила Катю на танцы, и в бассейн, вечерами смотрела с мужем сериалы. Но всё это было будто через толстое стекло. Его шутки казались плоскими, его прикосновения — чужими. Аня ловила себя на том, что ждёт от него той же безоговорочной концентрации, того же проникновенного взгляда, что был у… Венсента. И каждый раз, поймав себя на этой мысли, она снова и снова видела его спину под ударами стека. Её тошнило. Отведённые семь дней превращались в пытку. Она пыталась быть Аней, но Аня, которую она помнила, умерла на вилле в Таиланде.
День четвертый-пятый.
Он не выходил из пентхауса. Мир сузился до четырёх стен. Мужчина не отвечал на звонки, игнорировал сообщения от партнёров. Доминик сидел в темноте, прислушиваясь к тишине, и в его голове проигрывалась одна и та же плёнка: их последняя встреча. Каждый удар, каждое её слово. Он анализировал их, как шифр, пытаясь найти ключ, код, который заставит Анну вернуться. Он почти не ел, не спал. Его тело, покрытое зловещими пятнами, источало боль, но душа болела сильнее. Доминик был как раненый волк, загнанный в ловушку, который уже не рычит, а только тихо скулит, уткнувшись мордой в землю. Он ждал. Просто ждал. Потому что больше ему ничего не оставалось.
Пять дней истекли. Аня стояла на кухне, разливая утренний кофе, и понимала, что её эксперимент проваливается. Она не вернулась в старую жизнь. Она просто пять дней притворялась. Тишина со стороны Доминика была оглушительной. И в этой тишине Аня с ужасом осознала, что ярость прошла, а на её месте осталась только ледяная, всепроникающая пустота. И страх. Страх, что она потеряла его навсегда.