Анна взяла листок. Это был разворот ежедневника. Слева — её расписание на неделю, которое он для себя составил: массаж, визажист, встреча с дизайнером, ужин с Дмитрием в ресторане. Всё было расписано по минутам, как у высокопоставленного чиновника. Справа — его пометки: «Не вмешиваться», «Ждать», «Предложить, но не настаивать». Доминик пытался. Он действительно пытался держать себя в руках. И это зрелище его борьбы с самим собой было страшнее любой демонстрации силы.
— Я видел вас. Все эти месяцы, — его голос прозвучал очень устало. — Я видел, как ты угасаешь. И я не останавливался. Потому что моя потребность контролировать оказалась сильнее моей потребности видеть тебя счастливой. Вчера… ты перестала быть моим проектом. Ты стала человеком, которому больно. И я увидел, кто именно причинил эту боль.
— Что мы будем делать? — снова задала Аня тот же вопрос, но на этот тон был другим. Не беспомощным, а собранным.
— Я не знаю, — честно ответил он. –Надеюсь психолог подскажет в каком направлении мне начать работу.
В этот раз в его словах не было покорности, согласия, принятия. Это было начало новой, куда более сложной и интересной игры под названием «равновесие».
Ритуалы
Выкладывать главы с телефона оказалось так себе удовольствие. Приложение почему-то сохраняет не отредактированные куски. Это жутко тормозит работу. Если Вы видите ошибки, прошу прощения, я стараюсь их исправлять.
ГЛАВА 22
Она не поехала с ним к психологу. И не пошла разбивать ему окна. Когда Доминик уехал, оставив ей ключи и тихое «увидемся», Аня осталась одна в их «убежище». Тишина после его ухода была иной — не давящей, а дающей пространство. Она стояла посреди гостиной и просто дышала, слушая, как за окном проехала машина, как где-то зашумела вода в трубах. Жизнь, которая шла своим чередом, не требуя от неё немедленных решений.
Анна приняла душ, долгий и горячий, пытаясь смыть с себя остатки ночной истерики, запах слёз и старой жизни. Надела свои вчерашние вещи, которые теперь пахли этим домом — дорогим мылом и тишиной. Перед уходом оставила записку. Без обращений. Всего два слова: «Я дома».
Выйдя на улицу, она вдохнула полной грудью. Воздух был холодным и колким, но по-весеннему свежим. Анна вызвала такси, но адресом назначения указала не свою новую квартиру, а старую, ту самую хрущёвку. Она поехала в единственное место, которое теперь принадлежало только ей.
Маленькая квартира после простора «убежища» показалась каморкой. Здесь пахло пылью, затхлостью и одиночеством. Анна прошлась по комнатам, включая свет. Пусто. Ни детских голосов, ни Дмитрия, готовящего ужин, ни Винсента, предугадывающего её желания. Только она и четыре стены, заставленные коробками с её прошлым.
Она села на голый пол в гостиной, прислонившись спиной к холодной стене, и разрешила себе, наконец, заплакать. Не истерически, а тихо, почти бесшумно. Она плакала не от отчаяния, а от осознания всей необратимости и тяжести выбранного пути. Она плакала по Дмитрию, которого предала. По Кате и Степе, которых лишила иллюзии целостной семьи. По себе — той наивной Ане, которая всё ещё верила, что можно быть счастливой, просто выполняя долг.
Когда слёзы закончились, в груди осталась пустота, но дышать стало легче. Она встала, умылась ледяной водой из-под крана и нашла на кухне забытый блокнот. Вывела чёткий, деловой список. Не план по спасению жизни, а инструкцию по выживанию на сегодня:
1. Купить продукты (хлеб, молоко, яйца, чай).
2. Купить постельное бельё. Спать на голом матрасе невозможно.
3. Забрать Катю из школы.
Третий пункт заставил её сердце сжаться.
Она приехала к школе за десять минут до звонка и стояла в сторонке, кутаясь в пальто, чувствуя себя воровкой, вернувшейся на место преступления. Другие мамы кучковались, оживлённо обсуждая что-то, и бросали на неё косые, полные любопытства взгляды. Новости в их мирке расходились быстро.
Катя вышла одной из последних. Увидев мать, она не бросилась к ней, как раньше, с криком «мам!». Подошла медленно, опустив голову, волоча ранец по земле.
—Привет, рыбка, — голос Анны прозвучал хрипло от слёз и напряжения.
—Привет, — Катя мотнула головой, избегая встречного взгляда. — Папа сказал, ты заболела. Что у тебя нервы.
—Да, немного. Но теперь уже лучше, — солгала Аня, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот.
Они шли до машины молча.
—Мы что, теперь будем жить отдельно? — вдруг спросила Катя, глядя в своё отражение в стекле.
Вопрос ударил под дых,отозвавшись физической болью. Анна резко притормозила, присев на лавочку, чтобы быть с дочерью на одном уровне.
—Да, детка. Какое-то время — да. Мы с папой… так решили.
—Почему? — в голосе девочки не было обиды, только неподдельное, щемящее детское недоумение. — Вы ссоритесь?
—Мы… мы по-разному хотим жить. И иногда так бывает, что взрослым людям становится лучше, когда они живут отдельно. Но мы оба очень-очень тебя любим. Это никогда, слышишь, никогда не изменится.