Она говорила заученные, правильные фразы, и каждая давалась ей с трудом, как будто она глотала острые камни. Катя молча кивнула, уставившись в пустоту, и это молчание было хуже любых слёз и упрёков.
Аня отвезла дочь домой — в тот самый новый, идеальный дом, к Дмитрию. Он ждал у подъезда, руки засунуты в карманы пальто. Его лицо было уставшим и напряжённым.
—Всё хорошо? — спросил он, забирая у Кати ранец. Вопрос был обращён к дочери, но взгляд скользнул по лицу жены.
—Всё хорошо, — ответила Анна, глядя куда-то мимо него.
—Позвони, когда… когда захочешь поговорить, — Дима сказал это тихо, почти по-дружески. В голосе была лишь усталость, такая же, как у неё.
Она кивнула, села в машину и уехала, чувствуя, как сзади в спину ей смотрят два самых важных человека в её жизни. И понимая, что между ними теперь навсегда будет стоять эта невидимая, но прочная стеклянная стена.
Вернувшись в свою пустующую квартирку, Аня обнаружила у двери картонную коробку. Без опознавательных знаков. Внутри, аккуратно уложенные в пупырчатую плёнку, лежали мягкий кашемировый плед цвета тёплой серости, пачка её любимого чая «Молочный улун» и новая, пахнущая типографской краской книга — тот самый роман молодой норвежской писательницы, на который она заглядывалась в магазине неделю назад, но так и не купила. Ни записки, ни намёка на отправителя.
Она стояла с коробкой в руках, и её бросало то в жар, то в холод. Доминик знал, что она вернётся именно сюда. Он знал, что ей будет холодно и одиноко, что она любит этот чай. Знакомая ярость — на его всевидящее око, на его попытку контролировать — попыталась поднять голову, но погасла, не успев разгореться. Потому что это было не то. Доминик не лез с советами, не пытался решить проблемы или купить её комфорт. Просто… позаботился. По-новому. Ненавязчиво. Дал понять, что он помнит. Что он — тут. Что её «я дома» услышано.
Анна заварила чай, пахнущий персиками и молоком, закуталась в невероятно мягкий плед и села на подоконник, глядя на зажигающиеся огни ночного города. Впервые за долгое время она была совершенно одна. Не было никого, кто бы ждал от неё объяснений, оправданий, решений. Никого, кому она была бы должна.
Было страшно. Было одиноко до физической боли. Но в этом одиночестве была странная, зыбкая свобода.
Анна достала телефон. Написала Диме: «Завтра в четыре заберу Катю из школы, отвезу на плавание. Всё будет хорошо». Потом открыла чат с НИМ. Долго смотрела на пустой экран, на его имя. И набрала всего три слова. Не «спасибо», не «приезжай», не «ненавижу тебя». А самые простые и самые сложные слова в их новой реальности.
«Я хочу побыть одна.»
Ответ пришёл почти мгновенно. Не решение. Не вопрос. Не просьба объяснить.
«Я знаю.»
И затем, через паузу, которая показалась ей вечностью:
«Я здесь.»
Она выключила телефон, допила чай и заснула прямо на полу, закутавшись в тот самый плед, под мерный шум города за окном.
Утро пришло резким звонком будильника в телефоне. Аня проснулась на полу, с телом, затекшим и разбитым. Тишина в квартире была оглушительной. Никаких шагов на кухне, запаха кофе, воплей дочери, бурчания мужа.
Она заставила себя встать, сделать зарядку, принять душ. Действия были механическими, но необходимыми. Ритуалы, которые должны были помочь собрать себя по кусочкам. Потом Анна посмотрела в пустой холодильник и поняла, что сегодняшний вызов — поход в магазин, первые за долгие недели. С момента возвращения из Таиланда Винсент взял на себя все бытовые заботы с тиранической эффективностью. Еда, уборка, стирка — всё появлялось как по волшебству. От этого комфорта отвыкать было шокирующе тяжело.
Супермаркет оглушил Аню ярким светом, музыкой и толпой. Она стояла с тележкой у входа, чувствуя себя потерянным ребёнком.
Что покупать, ведь теперь предстояло готовить для себя одной?
Что она вообще любит есть? Анна набрала простые продукты: гречку, куриную грудку, овощи, йогурты. Каждый выбор давался с трудом: не смотреть на акции, не думать что Катя любит одно, Стёпа другое, муж вообще привереда. Сегодня была не покупка еды, а упражнение в самоопределении.